Глава 108. Вечное молчание гор и рек (часть 2)
15 сентября 2025 г., 16:58
В эту ночь императорский дворец был тише обычного — тишина, не похожая ни на одну другую. За высокими чёрными стенами царила мгла, а за пределами дворцовой улицы — наоборот, кипела жизнь: мосты отражались в водах каналов, огни фонарей скользили по волнам, столица дышала праздничным оживлением. На прилавках уже были готовы горячие рисовые шарики, пар поднимался в прохладный воздух, будто сама весна спешила согреть город.
Казалось бы, всё это — одна и та же земля, одни и те же небеса. Но дворец, с его глухими переходами и тёмными арками, будто поглотил половину света, и звёзды над ним горели тусклее, словно боялись смотреть вниз.
Издалека донеслись шаги.
Красный лак на чёрных деревянных колоннах, обычно символизировавший торжественность и порядок, теперь казался зловещим, будто запёкшаяся кровь.
Впереди шёл человек в тёмно-синем шёлковом одеянии, по вороту и рукавам — чёрный соболь. Его широкий рукав был откинут, и в сжатой руке он крепко держал запястье идущего следом. С каждым шагом внутрь дворца хватка становилась сильнее, неумолимая, будто клещи. Тот, кого он вёл, едва сдерживал стон.
— Чжао Гуанъи, я пойду с тобой добровольно. Отпусти мою руку.
Наконец он заговорил. Его глаза — с двухцветными зрачками, глубокие, как чернильные бездны, — отражали слабый свет фонарей внутреннего сада. Из-под дорогой лисьей шубы выглядывала полоска бледно-изумрудной ткани — последний след былой роскоши.
Чжао Гуанъи не ответил. Он просто продолжал идти вперёд, и между ними, в этой тишине, разворачивалась немая борьба, которую никто посторонний не мог заметить.
— Ты же и так ничего не видишь, — холодно произнёс он. — Если по дороге что-то случится, Император будет глубоко сожалеть. — И всё же не ослабил хватку. — Ван Фу доложил, что ты с утра не ел, выпил всего две чаши чая — и тут же вырвало. Знаешь, тогда лишив тебя зрения — я действительно помог тебе. Иначе бы ты увидел, как жалко сейчас выглядишь…
Ли Цунцзя с тех пор, как был привезён на север, держался лишь за счёт силы воли. Его тело было измучено застоем крови, тоской по дому, резкой сменой климата. Южный человек, выросший среди цветущих слив и тёплых дождей, не мог перенести суровый, пронизывающий холод Бяньцзина. Некоторое время его держали в тёплых покоях, и, казалось, состояние улучшилось. Но за одну ночь всё рухнуло.
Чай, который он пил, пах кровью. Когда Ван Фу докладывал об этом, в его голосе слышался страх. Он прямо сказал: нужно действовать немедленно. Если так пойдёт дальше, Вэймин-хоу не выдержит — даже если не причинит себе вреда, сама болезнь его добьёт.
С крыши донеслось лёгкое шуршание — будто кошка пробежала по черепице.
— Ты уже всё сделал, Чжао Гуанъи, — голос Ли Цунцзя стал тихим, хриплым, — неужели в тебе не остаётся ни капли сомнения?
Он сам не узнавал себя. Раньше его слова были как стихи — лёгкие, изящные, полные смысла. А теперь — дрожь, неуверенность, внутренняя пустота.
Тот, что шёл впереди, вдруг остановился.
За ними — садовые скалы, тенистые беседки, глубокая тьма, в которой теряются очертания. Его тёмные одежды почти сливаются с ночью. И вдруг он смеётся — тихо, зловеще.
— Почему я должен сожалеть? Ты сам знаешь… Я больше не тот «Гуанъи», которого он любил. Я возвращаюсь к себе. Что в этом плохого?
Вокруг него витал лёгкий аромат сандала — спокойный, древний, почти священный. Но в следующее мгновение Ли Цунцзя резко дёрнул рукой, пытаясь освободиться. Чжао Гуанъи тут же схватил его за запястье и резко вывернул.
— Лучше будь послушным, — прошипел он. — Иначе я сломаю тебе эту руку — ту самую, что писала стихи, играла на цине, рисовала и выигрывала в го. Что тогда останется от тебя, Ли Цунцзя? Как ты будешь трогать сердца людей, если станешь слепым калекой?
Тот не дрогнул. Ни в лице, ни в голосе — ни тени страха.
— Даже если ты добьёшься своего этой ночью, Чжао Гуанъи, — сказал он спокойно, — трон — не то место, на котором можно усидеть просто силой.
Эти слова задели его. Ведь в глубине души он сам сомневался. Пока жив Чжао Куанъинь — этот человек с гордой осанкой, с ясным взглядом, с силой, которой не сломить, — он никогда не будет чувствовать себя в безопасности. Но…
Он не мог сказать этого вслух. Он пытался заставить себя быть жестоким, закалить сердце. И всё же в животе вновь заныла старая рана.
Тогда, давным-давно, когда он ещё колебался, когда не решался окончательно разрушить всё, Чжао Куанъинь пришёл к нему сам. Он принёс лекарство, попробовал его на себе, сказал: «Я — твой брат». Он пытался искупить вину, за то чего не совершал, но чувствовал её — за власть, за подозрения, за холод между ними.
Ли Цунцзя почувствовал, как хватка на мгновение ослабла — будто Чжао Гуанъи тоже вспомнил то время. Но лишь на мгновение. Потом он снова рванул его вперёд.
— Я уже сделал первый шаг. Пути назад больше нет. Даже буддийские слова порой обманчивы — не каждый, кто отпускает прошлое, находит спасение. Ты не понимаешь… Ты не можешь понять, через что я прошёл.
— А ты не понимаешь, — тихо ответил Ли Цунцзя, — что на самом деле уже неважно, кто ты сейчас — Чжао Гуанъи или кто-то другой. Ты — его младший брат. Это — важнее всего.
Каждое слово будто вонзалось в живот Чжао Гуанъи. Холод снаружи усиливался, небо затянуло тучами — впервые за долгое время не было видно ни луны, ни звёзд. Воздух стал тяжёлым, как перед бурей.
Чжао Гуанъи поднял глаза к небу.
— Сегодня нет ни звёзд, ни луны, — тихо произнёс он. — Неудивительно, что так темно.
Из-под арки появился Ван Цзиэнь — редкое зрелище: он шёл с необычайной серьёзностью, с глубоким поклоном, как при дворе в дни великих церемоний.
— Император велел пригласить Цзинь-вана в павильон Шоуюань. Там приготовлен ужин — Император ожидает.
С этими словами он шагнул ближе, наклонился к уху Чжао Гуанъи и почти беззвучно прошептал:
— Не пей вина.
Тот горько усмехнулся.
— Павильон Шоуюань… — повторил он. — Место, в котором в прошлых династиях гибли Императоры. И он действительно выбрал подходящее место.
В голове мелькнула мысль: неужели Чжао Куанъинь дошёл до того, чтобы прибегать к таким низким уловкам? Неужели собирается отравить его в собственном дворце?
Считает ли он Чжао Гуанъи настолько глупым?
Ван Цзиэнь стоял в тени, глядя, как Чжао Гуанъи ведёт Ли Цунцзя по дорожке. Тихо, он произнёс:
— Ваш слуга приветствует Императора.
Ли Цунцзя резко обернулся — к этому человеку с ехидной улыбкой, с покорным видом. Но прежде чем он успел что-либо сказать, Чжао Гуанъи громко рассмеялся.
— Что, удивлён? — спросил он. — Ван Цзиэнь… его когда-то ввёл во дворец Ван Жао. Тот проиграл Чжао Куанъиню, не сумел ничего добиться. Но я… я верну справедливость его семье.
— Значит, ты давно всё спланировал! — вырвалось у Ли Цунцзя.
— Только сейчас понял, Вэймин-хоу? — усмехнулся Чжао Гуанъи. — Хотя… может, лучше называть тебя по-прежнему «Правитель»? Какое имя тебе милее? Ведь с того самого момента, как ты стал правителем Цзяннани, всё уже было предрешено. А ты до сих пор не понимаешь, сколько всего скрыто за этой судьбой!
Ли Цунцзя резко дёрнул рукой, пытаясь вырваться.
— Ты сошёл с ума! Ты давно уже не в себе! — крикнул он. — Ты смеёшься надо мной, будто я ничего не знаю о прошлом? А ты сам-то что знаешь? Ты знаешь, как ради тебя Чжао Куанъинь готов был унижаться, становиться в положение слуги, поддаваться угрозам? Если бы не ты — он никогда не пошёл бы на такое! Ты знаешь, что происходило в Цзяннани? Ты знаешь…
Холодный воздух резанул по лёгким. Воспоминание вспыхнуло, как кровавая рана: Чжао Куанъинь под деревом, в крови, с опущенной головой.
Если бы не Чжао Гуанъи, если бы не его амбиции — разве Императору пришлось бы на это идти?
— Хватит! — вдруг взревел Чжао Гуанъи. — Довольно этой Цзяннани! Каждый, кто возвращается оттуда, становится другим! Ты, Ли Цунцзя — ты словно демон, сошедший с небес! Твоя Цзяннань — такая же губительная, как и ты сам! Она разрушает всех, кто к ней прикасается!
Он резко рванул его вперёд и с такой силой швырнул о ствол тутового дерева, что Ли Цунцзя согнулся, закашлялся — сухо, мучительно, с кровью.
— Я заставлю тебя пожалеть! — прошипел Чжао Гуанъи. — Я столько лет строил этот план ради одного — чтобы он потерял всё из-за тебя! Я докажу, что выбрав не меня, а тебя — он выбрал неправильно! Если бы тебя не было, столько людей не погибло бы! Не вини меня — вини себя!
Твоя Цзяннань… плавающий пух, облака, лестницы в небеса… столько жизней погублено из-за того, что он не мог отпустить тебя. Сегодня вы оба заплатите за это.
Он снова схватил его за запястье и потащил вперёд.
У входа в павильон Шоуюань Ли Цунцзя едва держался на ногах. Два дня он не спал, сердце разрывалось от усталости и страха. Чжао Гуанъи втолкнул его в дверь, швырнув о косяк с такой силой, что тот рухнул на пол.
Вокруг — ни души.
Дверь была лишь слегка приоткрыта, но от толчка распахнулась. В полубессознательном состоянии Ли Цунцзя упал внутрь, и в этот миг серебристый свет луны, пробившийся сквозь тучи, лёг на пол, как лужа ртути. Из-под его шубы выскользнула полоска ткани — бледно-изумрудная, едва заметная, но знакомая.
Он лежал на холодном полу и думал: «Скольких он подкупил? Сколько должно было быть шума, пока они шли сюда — а ни один слуга, ни один страж не появился».
«Жизнь — как сон. Время — как буря».
Внутри павильона Чжао Куанъинь как раз подливал тёплое вино в чашу. Вдруг раздался глухой удар — дверь с грохотом распахнулась.
И тогда он увидел это — цвет, которого не видел уже столько лет.
«Небесно-изумрудный».
Тонкая полоска ткани, выглядывающая из-под лисьей шубы — как дождь над Цзяннанью, как цветущие сливы в тумане. Аромат сандала, пронзительный и чистый, будто ледяная вода, хлынул в голову — и на мгновение всё стало ясно.
— Цунцзя!— крикнул он, вскакивая. Увидев, что тот не может подняться, он бросился вперёд, но чаша выпала из рук, вино пролилось на скатерть.
Однако в следующий миг из-за двери выступил силуэт в тёмно-синем. Громкий хлопок — и дверь захлопнулась.
Чжао Гуанъи встал между ними, заслонив Ли Цунцзя собой.
— Что ты с ним сделал?! — взревел Чжао Куанъинь, задыхаясь от ярости. Голос его прозвучал, как удар грома. Ветер сорвался с места, завыл в саду, метнул ветви голых тутовых деревьев, словно копья. Тени на земле заплясали, как демоны.
Ван Цзиэнь, стоя в тени, бросил взгляд на крыши. Там, в темноте, чёрные фигуры застыли с луками, натянутыми тетивами.
Он тихо покачал головой, слушая, как в павильоне разгорается буря.
Ли Цунцзя глубоко вдохнул, медленно поправил серебристую лисью шубу, будто прикрывая что-то бесконечно драгоценное. Каждое движение — из детства, из тех лет, когда он был наследником южного дворца, когда каждое его действие было отточено веками благородных традиций. С усилием, но с достоинством он оперся на дверь и поднялся. Его глаза с двухцветными зрачками, тёмные, как чернила, постепенно возвращали прежний цвет — не пустоту страдания, а ту глубину, что была у него в годы юности.
— Как я могу причинить ему вред? — спросил Чжао Гуанъи, холодно улыбаясь. — Ведь он для вас — равен всей Империи. Просто его болезнь вновь обострилась… Император, может, вы просто… слишком тревожитесь за брата?
Ли Цунцзя едва успел подняться, как всё его тело охватила слабость — будто кровь ударила в голову, а голос предательски отказал. Он не мог говорить. И потому просто улыбнулся — тихо, спокойно, будто ничего не случилось, будто ветер не швырял тени по стенам, будто он не стоял на краю гибели.
«Ведь он здесь. Передо мной. И я должен стоять. Иначе… он тоже сойдёт с ума».
Пальцы его дрожали. Он резко спрятал полоску изумрудной ткани обратно в складки одежды, не отводя взгляда от Чжао Куанъиня. Но Чжао Гуанъи не позволял ему приблизиться. Наоборот — сжал его запястье ещё сильнее, будто боялся, что тот исчезнет, если отпустит.
— Чжао Куанъинь, — резко бросил он, — ты решил? Готов ли ты на обмен?
Наконец он сбросил все маски. Голос его звучал как удар по металлу.
Чжао Куанъинь даже не взглянул на него. Он медленно повернулся к Ли Цунцзя, и голос его стал тихим, мягким, будто они были одни в этом мире:
— Цунцзя… А сегодня как твои глаза? Что ты видишь?
Чжао Гуанъи почувствовал, как под его рукой Ли Цунцзя на мгновение замер. Простой вопрос — и тот, кто всю жизнь притворялся слепым, будто вдруг оказался перед выбором. Он долго молчал. Потом медленно покачал головой.
Слишком медленно. Слишком неуверенно. И вдруг — словно пожалел о своём жесте. Он собрался с силами, открыл рот:
— Я…
Но вторую половину он проглотил. Сам подавил свой голос. Чжао Куанъинь ждал. Но Ли Цунцзя больше не сказал ни слова.
Император тяжело вздохнул. В этом вздохе было больше, чем боль. Это был вздох человека, который впервые в жизни понял: он не может спасти того, кого любит больше всего.
Он отвернулся и медленно направился к накрытому столу. Сел по центру, как подобает Императору.
— Гуанъи, — сказал он спокойно, — подойди. Выпей со мной, как брат.
На маленькой жаровне грелось вино. Его аромат поднимался вверх, смешиваясь с холодом ночи, с запахом сандала и крови.
Чжао Гуанъи повёл Ли Цунцзя к столу, всё так же крепко держа его за руку.
— Чжао Куанъинь, — сказал он, — ты можешь тянуть время сейчас, но не сможешь тянуть его вечно. Лучше сразу принеси указ о передаче престола.
Тот лишь слегка приподнял бровь, налил вино в чашу и протянул ему.
Чжао Гуанъи не отпускал Ли Цунцзя. Он заставил его стоять рядом, сам взял чашу, рассмеялся и покачал ею, глядя, как вино переливается в свете фонарей. Потом вдруг наклонился и поднёс чашу к лицу Ли Цунцзя:
— Вэймин-хоу, не желаете ли первым отведать?
Чжао Куанъинь заговорил первым, спокойно, без тени раздражения:
— Он больше не может пить. Его здоровье не позволяет. Ну да ладно… Если ты не хочешь — я сам выпью.
Он поднёс чашу к губам и одним глотком осушил её.
Чжао Гуанъи холодно смотрел на него, потом поставил чашу на стол.
— Хватит этих игр, Чжао Куанъинь. Ты ведь всё время говорил о братской любви. А теперь хочешь отравить меня, а потом обменяться на противоядие для Ли Цунцзя? Ты живёшь в каком-то сне!
Чжао Куанъинь посмотрел на него, не сердясь, почти с жалостью.
— Значит, так ты обо мне думаешь.
Он спокойно вытер уголок губ краем жёлтого императорского одеяния, встал, держась с прежней гордой осанкой, и подошёл к сундуку. Открыл его — и достал золотой ящик с вырезанным драконом. Голова дракона была украшена жемчугом, глаза — фиолетовым нефритом.
— То, что ты хочешь, — у меня готово.
— Чжао Куанъинь! — впервые за долгое время Ли Цунцзя закричал. Голос его сорвался, он закашлялся, но продолжал: — Он сошёл с ума! Если ты сейчас согласишься — ты станешь соучастником его преступлений!
В этот миг снаружи поднялся ветер. Не просто порыв — настоящий ураган, будто вырвавшийся из бездны. Он с грохотом распахнул двери, ворвался в павильон, поднял волосы Ли Цунцзя, заставил пламя фонарей дрожать. Небо за окнами потемнело. Ни звёзд, ни луны. Только холод и тишина.
— Ты не можешь… — сказал Ли Цунцзя. — Ты забыл, что обещал тогда? Ты сказал, что всё, чего хочешь, обязательно добьёшься. И ты добился. Но ты не можешь… отдать это всё ему…
Издалека, будто из другого мира, донёсся голос:
— В час крысы…
***
Примечание:
Час крысы — время с 23:00 до 1:00.
***
Чжао Куанъинь медленно протянул ящик Чжао Гуанъи.
И в этот миг Ли Цунцзя вдруг закричал — не от боли, не от страха, а от отчаяния, которое рвало сердце:
— Чжао Куанъинь! Он не твой брат!
Все трое замолчали.
Тишина повисла, как лёд над рекой.
— Так что тебе не о чем беспокоиться, — наконец произнёс Ли Цунцзя. — Он не твой брат.
Он переживал эту сцену в мыслях тысячи раз: как Чжао Куанъинь оцепенеет от шока, как побледнеет, как закричит в гневе, как откажется верить. Он провёл бессонную ночь, прокручивая в голове все возможные реакции — гнев, боль, отчаяние.
Но он не мог представить, что Чжао Куанъинь просто… улыбнётся.
И скажет спокойно, будто речь шла о чём-то совершенно обыденном:
— Я знаю.
«Лёд на струнах, холодный голос, крик ворона.
Дым костров поднимается, отражая закат.
Тихая река в сумерках.
Человек стоит с мечом — и весь мир перед ним, как картина».
Чжао Гуанъи вдруг ослабил хватку.
Рука его безвольно опустилась.
На мгновение он замер, а Чжао Куанъинь тут же притянул Ли Цунцзя к себе, приложил ладонь к его шее:
— Ты весь холодный…
Ли Цунцзя растерялся. Он не знал, что делать, как реагировать.
— Ты… ты знал? — спросил он. — Тогда зачем… зачем ты всё это затеял? Зачем идти на обмен?
Чжао Куанъинь не ответил. Он просто обнял его — крепко, без колебаний, будто боялся, что тот замёрзнет до смерти. Постепенно тепло его тела начало согревать дрожащее тело Ли Цунцзя.
— Ничего, — тихо сказал он. — Не думай об этом. Всё будет хорошо.
Холодный ветер врывался в павильон, трепал одежды, заставлял пламя фонарей дрожать, будто сама природа не могла вынести этого мгновения.
Чжао Гуанъи сделал шаг назад. Потом ещё один. Он смотрел на них — на этого человека, которого он ненавидел и которому завидовал, на того, кого он пытался уничтожить ради собственной правды, — и не видел ни гнева, ни боли, ни презрения.
Чжао Куанъинь смотрел только на Ли Цунцзя.
Смотрел с такой нежностью, что в это было невозможно поверить.
Тот, кто когда-то стоял в дыму битв, чьим гневом рушились целые земли, теперь говорил тихо, почти ласково:
— Всё кончено. Уже скоро, после полуночи я выведу тебя из дворца. Мы уйдём вместе. Хорошо?
Ли Цунцзя почувствовал, как сердце сжалось от острой боли — не от страха, не от гнева, а от невыносимой жалости. Голос его дрогнул:
— Ты тоже сошёл с ума… После полуночи…
— Мне всё равно, — перебил Чжао Куанъинь. — Я больше не хочу этого. Помнишь, в Цзиньлине я сказал тебе: «Я больше не хочу»?
— Ты не имеешь права так говорить! — вдруг закричал Ли Цунцзя, теряя контроль. — Ты трус!
Ты разрушил мою страну, мою жизнь, и теперь просто уходишь? Это твоя Империя! Твоя родина! Он не твой брат! Он — самозванец, узурпатор! Каждый вправе убить его!
Чжао Куанъинь впервые увидел его таким — на грани слома, с глазами, полными слёз и ненависти.
Ли Цунцзя всегда был горд. Он предпочитал умереть, чем просить о спасении.
— Я не хочу, чтобы ты меня спасал, — решительно сказал он. — Я и так недолго протяну. С того самого дня, как я сложил оружие, мой конец был предрешён. Не теряй ради меня свою Империю. Моя гордость — последнее, что у меня осталось.
Чжао Куанъинь снова улыбнулся — той же тёплой, чуть грустной улыбкой, что и в юности.
— Всё ещё такой же упрямый… — тихо сказал он. — Хорошо. Пусть будет так. Я сам не хочу. Я не делаю этого ради спасения.
Пальцы Ли Цунцзя дрожали. Он резко отвёл лицо, стараясь скрыть слёзы, дыхание его было прерывистым.
Их спор. Их выбор.
А где же он?
Чжао Гуанъи стоял, как побеждённый. Одно предложение — и вся его борьба рухнула. Он смотрел на них, на эту историю, в которой он был лишь тенью, и не мог ничего изменить.
И вдруг он громко рассмеялся:
— Какая трогательная сцена! Да мы все трое сойдём с ума этой ночью!
Он запрокинул голову и смеялся, пока в глазах не заблестели слёзы. Потом резко обернулся к Чжао Куанъиню, гневно, почти с болью:
— Ты знал, что я не Чжао Гуанъи?
— Я знал.
— С какого времени?
— С озера Чаоху.
«Озеро Чаоху…»
Чжао Гуанъи смотрел на него, не веря.
Он знал?
Знал всё это время?
И всё равно вёл его на север, защищал, давал почёт, титулы, доверие?
Знал, почему он так к нему относится?
— Ты лжёшь! — выкрикнул он. — На озере Чаоху ты не мог знать!
Чжао Куанъинь медленно повернулся к нему. Голос его оставался спокойным, как вода в глубоком колодце:
— Ты помнишь, как мы вышли из озера, и мы с тобой стояли на носу лодки?
Ли Цунцзя замер. Чжао Гуанъи замер.
— Ты помнишь, как я вдруг заговорил о детстве?
О том, как я всегда сердил отца, и ты стоял со мной под деревом во дворе, в наказание, всю ночь?
Если погода была ясной, выходила луна. И тогда мы видели, как тени от листьев дрожат на земле, как светлячки парят среди них.
Ты всегда смотрел вверх, на кроны.
А я смеялся над тобой: «Опять читаешь книги — стал настоящим занудой».
Чжао Гуанъи медленно кивнул:
— Да… ты действительно так говорил…
— А помнишь, что ты ответил? — спокойно продолжил Чжао Куанъинь. — Ты сказал, что до сих пор помнишь то дерево во дворе, какое оно было огромное, и как по ночам лунный свет сквозь листву падал на землю — особенно красиво.
— Да, — тихо подтвердил тот.
— Но… — Чжао Куанъинь сделал паузу, — с самого моего детства того дерева уже не было. Его срубили. Остался лишь пень. И мы с тобой вырезали те браслеты на этом пне.
Не было ни теней, ни листвы.
Я просто проверял тебя.
Тишина.
Они оба знали — те браслеты были символом признания. Настоящий брат не мог ошибиться в таком.
— Я ещё упомянул дерево османтуса, — продолжил Чжао Куанъинь, — сказал, что у нас за домом на склоне горы росла роща жасмина. Но на самом деле наш дом стоял на равнине, и никакой горы позади не было.
А ты согласился.
Ты сказал: «Да, я помню, как пахло там по утрам».
Он замолчал. Потом добавил:
— А ещё я заговорил о шрамах от полыни — о том, как в детстве ты обжёгся над костром. Это было моя последняя проверка.
В те дни… Чжао Пу не раз предупреждал меня о твоих амбициях. Но я всё отмахивался. Я не хотел верить.
Пока ты не заболел.
Тогда я сказал, что хочу посмотреть на старый ожог.
На самом деле у настоящего Чжао Гуанъи такого шрама не было.
Но ты… ты действительно повёл себя так, будто он должен быть.
Ты поднял рукав.
Ты притворился, что ищешь его.
Внезапно ветер сорвался с места, пронёсся по павильону, как стон умершего. Двери распахнулись и захлопнулись с грохотом.
Чжао Гуанъи больше ничего не слышал. Он стоял у входа, лицом к ветру, закрыл глаза, и всё внутри него замерло.
— Ты знал, что я не он… — прошептал он. — Тогда зачем ты защищал меня?
Ты знал, что я хотел убить тебя.
— Я хотел… считать тебя своим младшим братом, — тихо ответил Чжао Куанъинь. — Ты имел при себе тот браслет. Значит, ты был с ним связан. А истории про озеро Чаоху… всё сошлось. Я начал понимать.
И тогда… я подумал: а может быть, он… он просто…
Он замолчал.
Впервые за всю свою жизнь он испытал страх — не перед смертью, не перед врагом, а перед правдой.
Той, которую он годами не хотел видеть.
— Он умер, — сказал он. — Чжао Гуанъи мёртв.
Ли Цунцзя почувствовал, как рядом с ним Чжао Куанъинь вдруг стал легче — будто часть его души потухла. Даже дыхание его стало холодным.
И в этот миг он понял: и Императора знаком страх.
Он осторожно протянул руку — серебристая лисья шуба коснулась его плеча.
Чжао Куанъинь сжал его ладонь.
Не как Император.
Как человек.
— Как… — голос его сорвался, — как он умер?
Каждое слово было ударом в сердце. Ли Цунцзя чувствовал, как дрожит его душа.
Всё это время он держался на одной мысли: «он жив».
Но если он мёртв… тогда кто этот человек перед ним?
И почему Чжао Куанъинь продолжал звать его «братом»?
— Ты пришёл слишком поздно! — вдруг закричал Чжао Гуанъи, и голос его сорвался на крик. — Если бы ты пришёл раньше…
Ты пришёл слишком поздно, Чжао Куанъинь!
Я видел, как он каждый день стоял на коленях перед буддийским алтарём, молился, ждал, когда ты придёшь и заберёшь его оттуда.
Но ты не приходил!
Теперь ты пришёл — и говоришь о сожалении? Что это даст?
Он мёртв! Чжао Гуанъи мёртв!
Слёзы хлынули по его лицу.
Он упал на колени.
— Он мёртв…
Вдруг он резко сунул руку в рукав и вытащил деревянный браслет — тот самый, вырезанный на пне. С последним усилием он швырнул его на пол:
— Забери свою милость! Это не моё! Я не хочу этого!
Браслет покатился по каменному полу, остановился у самых ног Чжао Куанъиня.
Дверь с грохотом распахнулась и захлопнулась, будто сама судьба напоминала о финале.
Чжао Куанъинь медленно нагнулся и поднял браслет.
В другой руке он всё ещё держал золотую шкатулку с указом о передаче престола.
Он подошёл к Чжао Гуанъи.
— Протяни руку, — сказал он мягко.
Тот отшатнулся, лицо его было искажено ненавистью и болью.
Но Чжао Куанъинь, собрав все силы, схватил его за запястье — не жестоко, но твёрдо.
И, преодолев сопротивление, надел браслет ему на руку.
— Ты ведь тоже рос в храме Аньдун, — тихо сказал он. — Поэтому ты так хорошо знаешь буддийские обряды. И некоторые… необычные способы применения ядов.
Я давно подозревал: если бы это был настоящий Чжао Гуанъи — он бы не знал этого.
Он посмотрел на него — и вдруг улыбнулся. Улыбка была тёплой, почти отцовской.
— Видишь ли, если бы я захотел тебя остановить — мне хватило бы и одной руки.
Но я никогда не хотел этого.
Я действительно считал тебя братом.
Чжао Гуанъи… он действительно ушёл.
Но я не мог смириться с этим.
Даже император может быть слаб.
Даже он боится потерять брата.
Чжао Гуанъи вдруг почувствовал, что проиграл не только битву — он проиграл всё.
Он смотрел на браслет на своей руке — и понял: он никогда не был настоящим.
Он — тень.
Подмена.
Но даже тень — была важна для этого человека.
— Ты… — прошипел он, — ты забрал это у меня… Это был твой браслет.
Ты отдал браслет Чжао Гуанъи Ли Цунцзя…
Ты забыл его.
С того самого дня я знал — тот глупый мальчик, который ждал тебя столько лет…
Его надежда была напрасной.
— Я всё время искал его! — впервые за эту ночь Чжао Куанъинь повысил голос. — Я никогда не бросал его… Я просто…
Послышались тихие шаги.
Все обернулись.
Ли Цунцзя медленно шёл вперёд.
Он, который должен был быть слепым, вдруг смотрел так ясно, будто зрение вернулось к нему вместе с болью.
Он направлялся прямо к Чжао Гуанъи.
Чжао Куанъинь, встревоженный, потянулся к нему, чтобы остановить его, но Ли Цунцзя резко отстранил его руку:
— Не трогай меня.
— Ты… — его голос дрогнул, но был твёрд. — Ты сказал, что твой браслет принадлежал Чжао Куанъиню? Тогда его браслет должен был быть у тебя…
— Да, — спокойно ответил тот. — В тот день он хотел, чтобы в моём браслете оказалась вещь, связывающая меня с империей Тан. Мы обменялись ими.
Он произнёс это почти равнодушно — но вдруг замер.
Он понял.
Понял, почему Ли Цунцзя смотрит на него с такой яростью.
— Остатки партитуры «Танца радужных одеяний и перьевых шлейфов».
— Ты подделал то, что было в браслете! — выкрикнул Ли Цунцзя. — Это не то, что он на самом деле хотел передать мне!
Каждое слово звучало как приговор.
Чжао Куанъинь мгновенно понял — и сердце его сжалось.
В ту же секунду снаружи раздался сухой треск — ветка тутового дерева не выдержала холода и упала.
Будто сама природа стонала от горя.
Он вспомнил её — ту, что танцевала под луной, в шелках, словно пёрышки облаков, ту, что верила в любовь, в чистоту, в будущее.
Женщину, гордую, как феникс.
Она никогда не смотрела на мир с таким разочарованием.
Её вера.
Её любовь.
Всё было разрушено.
А виновник всего этого стоял здесь — высокомерный, живой, непоколебимый.
В эту ночь Ли Цунцзя впервые в жизни понял, что такое ненависть.
— Цунцзя… — Чжао Куанъинь снова попытался подойти. — Ты не можешь так волноваться. Яд ещё внутри, тебе плохо. Пожалуйста, иди сюда.
Но Ли Цунцзя впервые в жизни оттолкнул его.
С такой силой, что тот отшатнулся.
Он шагнул к Чжао Гуанъи — не как пленник, не как больной, а как человек, в котором вспыхнула последняя искра правды.
— Ты убил её! — закричал он. — Ты сделал так, что она не могла мне доверять даже на смертном одре!
Чжао Гуанъи… нет, Цзян Чжэн!
Ты ужасен!
До каких пор ты будешь разрушать, прежде чем остановишься?!
Ты ничто!
Ты живёшь под чужим именем, как тень, и думаешь, что это милость!
Но он всё знал!
Он всё видел!
И всё равно терпел тебя!
Он хотел видеть в тебе своего брата!
Чжао Куанъинь был искренен!
А ты проиграл.
Ты проиграл полностью.
Неважно, кто ты — ты всего лишь ничтожный глупец, потерпевший крах!
С этими словами он, задыхаясь, вскинул руку.
Серебристая лисья шуба взметнулась — и с размаху опрокинула стол с вином.
Чаши разлетелись. Вино растеклось по полу, как кровь.
Силы покинули его. Он закашлялся — с кровью, без остановки — и рухнул на колени среди обломков.
— Зачем… зачем ты причинил ей зло? — шептал он сквозь слёзы. — Она ничего не значила для тебя…
Ты…
Слёзы потекли по его лицу. Боль больше не поддавалась контролю.
Всё стало ясно.
Но лучше бы он остался в неведении.
Человеческая сила слишком мала.
Нельзя повернуть реку вспять.
Тех, кого любили, уже не вернуть.
Чжао Куанъинь подошёл и поднял его, крепко прижав к себе.
— Я не знал… о нотах, — сказал он. — Но всё это позади.
Послушай меня, Цунцзя.
Всё кончено.
Не мучай себя. Не страдай.
Он крепко держал его — будто боялся, что тот исчезнет.
А в его руке по-прежнему лежала золотая шкатулка с драконьей головой — символ передачи престола,
теперь совершенно бессмысленный.
В эту ночь рухнули все убеждения.
Чжао Куанъинь отказался от империи.
Ли Цунцзя узнал, что такое ненависть.
Чжао Гуанъи понял, что его самое сокровенное — давно не секрет.
Судьбы трёх людей переплелись в этом павильоне, где тени сгущались, как стражи перед последним часом.
Холодный ветер пронёсся сквозь дворец,
а за его стенами — на улицах города — лавки закрывались.
Оставшиеся рисовые шарики забирали домой, чтобы разогреть.
Люди смеялись, обнимали детей, пили тёплое вино.
Жизнь шла дальше.
Простая, тёплая, обычная.
Как будто никакой трагедии и не было.
***
Ночь. Дворец.
Безлунный мрак.
Тишину пронзает шаг.
Двое — в узнике чертог,
Где решается их рок.
Ветер воет, как стена,
В нём — и боль, и ложь, и мгла.
«Брат» ведёт на эшафот
Того, кто его спасёт.
В золотой шкатулке — трон,
Но обмен на нём — не он.
В браслете — давний яд,
Что былую верность съедят.
«Я твой брат» — звучит обман,
Сердцу каждого — свой дань.
Кто у трона, кто — в пыли,
Все пути здесь — до земли.
Всё порвалось в этот миг:
Друг для друга — каждый враг.
Лишь ветров холодный стон
Кончит начатый раздор.
Narinamc
***
夜。宫阙。
无月之暗。
脚步刺穿寂静。
两人步入囚笼般的殿宇，
命运正在此裁定。
寒风如墙般哀嚎，
裹挟痛苦、谎言与幽冥。
“兄弟”引他向刑台，
走向曾救赎他的人。
金匣之中是江山，
可交换的——非他所愿。
手镯藏陈年毒计，
将往昔忠诚噬尽。
“我是你兄弟”——谎言回荡，
每颗心奉上各自的代价。
有人位极御座，有人尘泥匍匐，
所有路途皆通向覆灭。
此刻万物崩裂：
彼此皆成仇敌。
唯有寒风凄厉呻吟，
了结这宿命的纷争。
