Вечное молчание гор и рек (история Ли Юя) «The Eternal Silence of Mountains and Rivers»

Уже почти наступил час Цзы — тихий и тягучий. *** Примечание. Час Цзы «Цзы-шу» (子鼠) или час крысы — время с 23:00 до 01:00.  *** Чжао Куанъинь мягко поглаживал его по спине, глядя, как он снова надел одежды цвета весенней воды.  — Цунцзя, я отдам всё ему… И тогда мы уйдём из дворца. Тот крепко прижал ладонь ко рту, склонился на его плечо и лишь молча покачал головой. Рукой он крепко сжимал шкатулку с резной головой дракона, не давая Чжао Куанъиню передать его. Он понимал, какой тяжёлый вес имели эти слова. Вся империя — это то, к чему тот шёл всю свою жизнь. А теперь он просто говорит: «Не нужно». Как легко это сказать — и какое невероятное решение стоит за этим. — Я же обещал… В этот Ци Си я поведу тебя в Цзяннань, покажу тебе дом. Разве сейчас не самое время? Я сниму императорские одеяния. Больше никогда никто не будет унижать тебя. Мы вернёмся в твою Цзяннань, хорошо? Но он всё так же не выпускал шкатулку, никак не мог заставить себя отпустить. — Мы вернёмся вместе. Ты поправишься, твоё тело больше не будет таким холодным… Ли Цунцзя, повернувшись спиной к Чжао Гуанъи, прижался к груди Чжао Куаньиня. Слёзы одна за другой падали на его спину. У него не осталось сил, кроме как качать головой. Этот сон слишком хрупок, слишком нереален. Он не знал, что делать. Он не знал, правильно ли решение Чжао Куанъиня. Свет свечи дрожал, отбрасывая колеблющиеся тени. Чаша опрокинулась, вино растеклось по столу. Внезапно раздался звон топора сзади. На стене зала Шоуюань висели золотой топор и меч — символы воинской славы Чжао Куанъиня. Вдруг Чжао Гуанъи резко схватил топор, сорвал его с невероятной скоростью и в истерике закричал:   — Ты узнал этот секрет — значит, ты должен умереть! Сегодня все, кто знает, кто я на самом деле, должны умереть! Он не был по-настоящему сыном семьи Чжао. Даже если у него будет указ, вряд ли он сможет легко занять императорский трон. Холодный ветер пробрал его до костей, и он вдруг осознал это. Он и не думал, что Чжао Куанъинь знает. Но теперь оставлять его вживых уже нельзя! Ли Цунцзя стоял к нему спиной и ничего не видел. Он лишь почувствовал, как за спиной нарастает ужасающая злоба. Не успел он опомниться, как Чжао Куанъинь резко притянул его к себе, развернулся и встал между ним и Чжао Гуанъи. Одной рукой он перехватил стремительный удар топора, отразил его и метнул обратно. Белая бумага на оконных рамах разорвалась, и золотой топор вылетел наружу, со звоном покатившись по земле. Окно раскололось. Свечи метались, тени людей пришли в смятение. На коньках крыши зашевелились остальные. За тутовым деревом Ван Цзиэнь поднял руку, призывая к тишине, не сводя глаз с происходящего в зале. Должно быть… уже скоро. Осталось немного. «Прилив поёт, городские ворота, тысячи улочек и девять врат источника». Маленькая жаровня в зале Шоуюань булькала, выпуская тёплый пар. Чжао Куанъинь холодно бросил топор и уже собирался заговорить, как вдруг почувствовал резкую боль. Он ухватился за плечо Ли Цунцзя, но в животе будто что-то оборвалось, и он тут же обернулся к столу:   — Чжао Гуанъи! Ли Цунцзя внезапно окаменел. Он почувствовал, как рука Чжао Куанъиня медленно скользит по его руке вниз. В этот миг недоумения он всё ещё слышал, как тот говорил: «Мы уйдём из дворца… вместе поедем в Цзяннань…» — Ты… — он инстинктивно крепко сжал его руку, не зная, что делать. Чжао Гуанъи шаг за шагом отступал назад, не веря в происходящее, глядя на человека, стоявшего на возвышении. Кровь… кровь медленно проступала из уголка рта Чжао Куанъиня. Человек с выразительными бровями внезапно бросился к Чжао Гуанъи. Тот, охваченный ужасом, отступал, пока не оказался прижатым к стене и не рухнул на стул. Взгляд Чжао Куанъиня был полон сожаления, но и беспомощности:   — Гуанъи, ты всё-таки… не можешь быть моим братом. Ты подмешал яд? Сговорился со слугами… Чжао Гуанъи, ты отлично постарался! Он вдруг громко рассмеялся и ударил ладонью в сторону Чжао Гуанъи. — Нет! Это не я! — Чжао Гуанъи смиренно закрыл глаза, ожидая полного поражения. Раздался оглушительный грохот — но Чжао Куанъинь всё же не смог нанести удар. Высокочтимый, настоящий Дракон-император рухнул вместе с разбитым столиком. Вино разлилось, золотые драконы на одежде обрушились в грязь. И вдруг Чжао Гуанъи всё понял. «Ван Цзиэнь… это он». Вот почему он говорил, чтобы он не пил вино. Дело было не в том, что Чжао Куанъинь подмешал яд, а в том, что яд подмешал он сам.  Разве Чжао Куанъинь когда-либо прибегал к таким низменным средствам? Чжао Гуанъи не отрывал взгляда от разлитого по полу вина. Он должен был догадаться… Звёзды молчали, тускло мерцая. В окнах городских домов гасли последние огни. Холодный ветер не утихал. В зале Шоуюань посреди разметавшихся по полу волос стоял человек в серебристом меховом одеянии. Его глаза — с двухцветными зрачкоми — пристально смотрели на того, кто когда-то был дерзким и непокорным, но теперь лежал без движения на земле. Их первая встреча… Он был в простых одеждах, но в нём чувствовалась такая гордая осанка, такая непоколебимая воля — словно он хотел взять весь мир в свои руки. Пух одуванчика кружится перед глазами. Белые пальцы касаются струн циня. Рассеиваются облака. Ли Цунцзя чувствовал, как ледяной зимний воздух Бяньцзина проникает в него до самых костей. Он слегка улыбнулся. «Весна в Цзяннани… третий месяц…» Он медленно, холодно и безжизненно двинулся к нему, распустив свои длинные волосы. Наклонился, ледяными пальцами стёр кровь с его губ и прошептал — голос его уже был хриплым:   — Чжао Куанъинь… встань… Тот едва мог говорить, но в глазах всё ещё горел неугасимый огонь. Он протянул руку и крепко сжал человека в серебристом одеянии:   — Цунцзя… — Встань! Чжао Куанъинь! Что ты обещал? Ты сказал, что мы уйдём из дворца. Ты сказал, что в этот Ци Си мы обязательно будем вместе… Встань же! — вдруг он из последних сил рванул его за одежды, но тут же, потеряв силы, повалился на шею: — Я забыл… я всё забыл… Отныне я пойду за тобой… Только встань… В день Седьмого седьмого… ты… Губы Чжао Куанъиня, окровавленные, едва шевельнулись:   — В день Седьмого седьмого… лишь бы ты помнил. Он глубоко вздохнул и медленно повернул голову:   — Ты… как тебя зовут? Тот, обмякнув на стуле, дрожащим голосом ответил:   — …Цзян Чжэн. — Цзян Чжэн… Хорошо. Цзян Чжэн… Внезапно Чжао Куанъинь резко закашлял и выплюнул тёмную кровь прямо ему в лицо. Но даже в последнем движении его рука всё ещё пыталась согреть его. Ли Цунцзя резко вскочил, будто обезумев, сорвал с себя серебристое одеяние и швырнул в сторону. Дождь за окном пропитал ткань, превратив её в цвет небесной воды. Тусклый свет свечей падал на неё, отбрасывая мутные, зловещие тени. — Чжао Куанъинь! Чжао Куанъинь… Цвет небесной воды… аромат сандала… Я больше не злюсь, не хочу мести… Ты должен помнить день Седьмого седьмого! Ты сам сказал это… Тепло в его руке постепенно угасало, но улыбка оставалась прежней — твёрдой, без сомнений:   — Я ждал этого одеяния… слишком долго… Это моя вина. Я не должен был настаивать, чтобы ты смотрел на этот мир. Ты не должен был страдать так… Цунцзя… — он глубоко вдохнул его запах, смешанный с кровью и ароматом сандала. «У подножия мраморного пьедестала в глубоком зале аромат стал ледяным, рассыпаясь, словно нефритовые цветы». Ли Цунцзя уже не мог говорить. Все его силы, вся душа были исчерпаны. Чжао Гуанъи оцепенело сидел на стуле, глядя на них… С самого начала он думал, что эта ночь — развязка троих, их общей мести и судьбы. Но теперь понял, как жалко он ошибался. «Весенний ветер развевает шторы, дворцовые павильоны прекрасны, как живопись. Весна вдохновляет на любовь, в юности мы не понимали жизни. Сегодняшний день станет завтрашним воспоминанием. Забвение приходит легко. Лениво толкаю свиток, глядя, как падают лепестки. Самое сильное чувство — в самые тёплые мгновения».  С того самого дня в храме Аньдун это была история только Чжао Куанъиня и Ли Цунцзя. С самого начала. Чжао Гуанъи думал, что он — тот, кто решает, кому жить, а кому умереть, кто правит ходом событий. Но в этот миг он понял: он даже не был фигурой на доске. Актёр на сцене играл свою роль слишком искренне — и в итоге забыл, кто он на самом деле. Он стиснул руки в муке:   — Вы… Он всегда был лишь посторонним. Даже если он сейчас умрёт от неизлечимого яда, он видит только его. Даже если ослепнет — он всё равно будет видеть только его. «Твои козни, твоя жестокость, всё, что ты сделал… это не имеет к ним никакого отношения». Внезапно Чжао Куанъинь резко вдохнул, собрал последние силы и уставился на Чжао Гуанъи:   — Цзян Чжэн… Если ты хоть немного помнишь мою доброту к тебе… выполни одну мою просьбу. Чжао Гуанъи всё так же оцепенело смотрел на него. Перед ним лежал тот, кто вытащил его из храма, кто сам вручил ему всё — власть, положение, жизнь. А теперь он лежал здесь, почти мёртвый. Он даже не знал, какое лицо должно быть у человека в такую минуту. — Дай противоядие Цунцзя… Помни… вылечи его глаза. Обязательно вылечи его глаза. И отведи его в Цзяннань… пусть посмотрит… Ли Цунцзя вдруг резко закашлял и выплюнул кровь в сторону. Он пытался что-то сказать, но уже не мог вымолвить ни слова. Ткань небесной воды вокруг него пропиталась кровью, но он всё ещё отчаянно пытался доказать, что тот ещё тёплый:   — Ты… Он вдруг осознал — он и не думал, что Чжао Куанъин тоже может умереть. Будто бы с самого начала уходить должен был только он сам. Ли Цунцзя никогда не думал, что однажды Чжао Куанъинь тоже умрёт — что и он может проиграть, что и он может страдать, что и он тоже человек, что и он может уйти.  Почему? Только что его пальцы были тёплыми, и он шептал: «Я от всего откажусь. Мы уйдём. Поедем в Цзяннань. Ты поправишься. И всё будет хорошо». «Всё будет хорошо». Перед глазами — тёмно-коричневые брызги крови. Никогда ещё он не чувствовал такой безысходности. Ли Цунцзя обрушился на него, крепко обнял, не отпуская, и закашлял — губы его были ярко-алыми. Он прижался щекой к шее, не переставая шептать:   — Пойдём… Ты же сказал, что вернёшься со мной в Цзяннань. Ты сказал, что возьмёшь на себя вечную кару, понесёшь ответ за мой род. Я забыл… Я забыл ненависть к павшей империи, забыл всё. С сегодняшнего дня я забуду всё, хорошо? Только встань… Чжао Куанъинь… Тепло ещё оставалось. Чжао Куанъинь медленно улыбнулся:   — Ничего… ты помнишь… ты выпил мой персиковый отвар. В следующей жизни… — Чжао Куанъинь, я не верю в следующую жизнь! — закричал он. — Долги этой жизни, клятвы этой жизни — ты должен исполнить их в этой жизни! За дверью зала Ван Цзиэнь увидел, как рухнула целая империя, и спокойно улыбнулся. Глубоко вздохнул. Это был неизлечимый яд — и у него больше не было способов помочь. С сожалением он ещё раз взглянул на дрожащие тени свечей, затем махнул рукой — люди на коньках крыши молча исчезли. Он предусмотрел всё — на случай, если что-то пойдёт не так. Но теперь всё это больше не нужно. Он поправил одежды, мысленно рассчитывая, что теперь лучше всего отправиться в главный зал и начать подготовку к новой власти. Тень дрогнула. За тутовым деревом — пусто. «Одна чаша смертельного яда. Вино впиталось в кишки — и уже нет пути назад. В покоях — отчаяние. Красавец потерял свою невозмутимость. Крик журавля в облаках. Свобода, парящая повсюду». «Родина разрушена. Обломки стен, дым над руинами. Кровь на северной стене. Багровые щёки поблекли. Ветер воет, кони ржут — тысячи раз искал я тебя». Четыре стороны неба содрогнулись. Гром прокатился по земле. На горизонте — багровые облака, как кровь. Чжао Куанъинь терял последнее тепло, но всё ещё пытался согреть его.   — Цунцзя… Ты всю жизнь не говорил о любви. А сегодня… сегодня я скажу тебе… Всё перед глазами — кровавый цвет. Во сне — лунный свет. Разрушение Цзиньлина. Сдача империи. Путь на север. Чжао Куанъинь медленно разжал руки. Его голос терялся в порывах ветра, тени свечей метались. Он улыбался — дерзко, безудержно:   — Я скажу тебе, Ли Цунцзя…   Ты любишь меня. — Хотел, чтобы ты ещё раз взглянул на меня.   Но, увы, уже слишком поздно. Снег ослепляет чёрные волосы. Пламя войны окрашивает облака. На вершине дворцовой стены — последний взгляд. Уже далеко, как край света. Выпил, махнул рукавом — с кем теперь делить эту красоту? Покорил весь мир — и всё же предал его.   Всю жизнь боролся за трон — и всё же предал его.  Мечтал вместе с ним увидеть снег северной земли. Дождался этого дня — а он уже не может видеть. Он сделал всё. Всё, о чём мечтал Чжао Куанъинь в этой жизни, сбылось.   Но он так и не дождался, чтобы тот взглянул на него ещё раз.  В тот день, у главных ворот дворца, Чжао Куанъинь задумчиво сказал:   — Боюсь только… что не успею… Пальцы Ли Юя медленно сжались, и в конце концов превратились в холодную пыль.   — А чего ты, собственно, боишься? Ты думаешь, я умру? Ты думаешь, на этот раз я снова нарушу обещание? Чжао Куанъинь лишь покачал головой. Ли Цунцзя принял это за подтверждение:   — Я не уйду.   Тогда Чжао Куанъинь снова накрыл его руку своей. Но на самом деле он боялся себя самого.  На севере, в тысяче ли отсюда, внезапно снова пошёл снег. Сплошной белый покров, как будто небо рухнуло на землю. Снег был ещё сильнее, чем в тот раз. Когда всё достигает предела — наступает упадок. Он ушёл. Война. Кровь. Дым. Жизнь и смерть.   В тот год Чжао Куанъинь взял меч и покинул дом. Он прошёл с севера на юг, с юга на север. Одним глотком вина оценил весь мир.   Единственная тайна всей его жизни — потеря младшего брата в юности. Он не мог забыть его. Он просто не умел говорить о своей вине.   На самом деле Чжао Куанъинь просто молчал. Окутанный ночным дождём, сердце превратилось в пепел. На платфоме Фэнхуан остаётся лишь след от меча.   «Пока небеса не погаснут, ты будешь принадлежать мне».  Издалека раздаётся удар водяных часов:   — Час Цзы… «Мир. Ты. Я отдал весь мир ради тебя. Но в этой жизни всё равно не уберёг тебя». Чжао Гуанъи выкрикнул:   — Старший брат! Но человек, омытый ночным дождём, едва заметно приподнял уголки губ. Его улыбка была безупречной, изысканной, как всегда. Он тихо приподнял верхнюю часть его тела. Чёрные волосы рассыпались по серебристому меховому одеянию, а на ткани проступил бледный оттенок небесного изумруда, смешанный с кровью и ароматом сандала. Чжао Гуанъи с ужасом смотрел, как из глаз Ли Цунцзя потекла кровь. — Демон! Демон сошёл на землю! — закричал он.   Ли Цунцзя, бледный, с окровавленными глазами, улыбнулся:   — Чжао Гуанъи… Нет, Цзян Чжэн. Уже наступил час крысы, а я всё ещё жив. На самом деле… ты ведь не подмешивал яд в вино, правда? Тот отшатнулся к двери:   — Я… я не… Я и не думал, что он так поступит… Я на самом деле не хотел… — сам не зная, что говорит, он спотыкаясь вырвался из зала и исчез в ночи. Наконец, остались только они двое.   Война, разлука, ненависть к павшему царству — всё это теперь так далеко. Так далеко. Тот всё ещё такой же дерзкий, такой же величественный. Подняв бровь, он шептал:   — Ли Цунцзя… Ты любишь меня. Ли Цунцзя с кровавыми слезами медленно закрыл глаза и целовал его в губы — холодно, безжизненно. Всё кончено. Всё уже не имеет значения. — Да… Ты прав. Эхуан научила его ревновать. А этот человек… он, прижавшийся щекой к его шее, научил его любить и ненавидеть.  А теперь их обоих больше нет. Снег падает на тысячи ли.   Чжао Куанъинь всегда боялся, что Ли Цунцзя больше не сможет его увидеть.   Но он никогда не думал, что однажды сам больше не сможет быть рядом, чтобы смотреть на падающий снег вместе с ним. Больше никогда.  Ли Цунцзя, весь в крови, медленно опустился на пол в пустынном зале Шоуюань и прижал его к себе, глядя, как снег падает на тысячи ли. — Чжао Куанъинь… Есть кое-что, что я так и не сказал тебе.   Теперь уже никогда не скажу. Ты разрушил мою империю.   Ты уничтожил веру народа.   Ты положил конец династии Ли.   Понимаешь ли ты… как я мог просто так отпустить эту ненависть, эту боль за родину?   Понимаешь ли ты… что всё, что было построено веками, в один день оказалось в моих руках — и я должен был сам это уничтожить? Как я мог забыть это так легко? Сон разрушен, ночь пуста — ещё сильнее одиночество. «Это моя вина.   Я думал, что это — искупление кровью.   Что это — мой долг перед народом Цзяннани.   Но я ошибался.   Во всём. Совершенно во всём». Он поднял голову. Из глаз его лилась кровь. Его крик, разорвавший тишину, пронзил дворцовые своды, и даже тьма над покоями содрогнулась.   А снег тем временем падал всё сильнее, всё гуще.   А те засохшие тутовые деревья… остались ли они целы? Чжао Гуанъи не подмешивал яд.   Час крысы прошёл.   Но изумрудный наряд уже выцвел, пропитанный кровью его собственной жизни.   Он жив — и всё же мёртв. — Было бы лучше, если бы ты был по-настоящему жесток. Весь город в снегу.   Жизнь — это вечная скорбь, как вода, текущая на восток.   Он сидел, обнимая его, очень долго.   Дверь зала была распахнута. Ветер врывался внутрь, принося с собой снег, обволакивая волосы, словно омывая их в чистоте.   Но на этой белизне — ужасающие кровавые дорожки, медленно стекающие из глаз. Он снова своими глазами видит, как тот умирает. В начале весны Чжао Гуанъи вступил на престол как Император Сун, сменив имя на Цзяо, а эру — на Тайпин Синго «Мир и процветание».  Он понизил Ли Юя, бывшего Вэймин-хоу, до титула «князя Лунси». *** Примечание переводчика.  Новый император Чжао Гуанъи поступил крайне жёстко: он не просто понизил его, а лишил его прежнего титула и «пожаловал» новый, более низкий по рангу и статусу. Называть его «князем» — это формальность, но в реалиях сунского двора это была ссылка и публичное унижение. «Князь Лунси» — это пустой звук, лишавший его даже того призрачного статуса, который был до этого. В контексте жеста нового императора этот титул равен фразе: «Отныне ты никто. Просто ссыльный с ничего не значащим титулом где-то на задворках империи». — простыми словами, ноль без палочки.  *** Человек в ярко-жёлтом стоял на пике гряды хребтов, охватывая взглядом всё, что теперь держал в руках.   И вдруг — без крика, без слёз — он почувствовал глубочайшую скорбь.  Над головой пронеслась священная чёрная птица.   Звуки колоколов и циня возносились до девяти небес, словно весь мир приветствовал его.   Но горы и реки были погружены во мрак. Он ошибся.   Ошибся с самого начала. Теперь он обладал всем миром.   Но с этого мгновения он навсегда потерял самого себя. С этого дня он навсегда станет Чжао Гуанъи.   Он больше не сможет жить под именем Цзян Чжэна. «С древних времён кто из полководцев возвращался невредимым с поля брани?   Всё напрасно — любые расчёты, любые хитрости.   Зовут за романтикой, взгляды томные, как цветы.   Но мир пустынен, и одиночество — вечное». — Ваше Величество, князь Лунси прислал подарок — свиток. — Принесите. В храме предков он стоял один.   Вдруг развернул белый свиток, присланный Ли Цунцзя.   Чёрные иероглифы поразили своей силой.   Всего четыре слова, но в них — та же чистая, неземная элегантность, хрупкий облик снаружи и мощь, пронзающая бумагу изнутри. Чжао Гуанъи взглянул лишь раз — и долго вздыхал. Медленно он снял деревянный браслет и положил его перед портретом Чжао Куанъиня:   — Старший брат… В последний раз он произнёс это слово.   Тот дал ему всё, что у него есть.   Но и отнял у него покой навсегда. Прошёл сезон за сезоном — лето, осень, зима, весна.   Тысячи ли пройдено сквозь жёлтые пески.   А в Бяньцзине уже цветёт весна, на ветвях распускаются сотни цветов, и повсюду царит тепло. В зале Лисянь Ли Цунцзя, с тех пор как его вернули, так и не вставал с постели.   Нюйин и Лючжу служили ему день и ночь, но больше не говорили о прошлом.   В самом расцвете юности она молча смотрела, как он то засыпает, то просыпается.   — Зять… Я так долго ждала тебя… Но, наверное, ты и не хотел возвращаться, правда? Нюйин давно оцепенела душой.   Даже в тот самый рассвет, когда он вернулся, старший императорский лекарь, всё ещё храня сострадание лекаря, покачал головой с сожалением и тихо, только ей одной, сказал:   — Плохо… Начинайте готовиться. Лучше сделать это в ближайшие дни. Она не заплакала. Не закричала.   На таком дне отчаяния уже не понимаешь, кому сочувствовать больше — ему или себе.   Он всё ещё был её зятем.   В тёмном дворце Цзинь-вана каждый вздох, каждая мысль сводились к одному: «Зять…». Все старались забыть.   А на ложе лежал человек, всё так же тихо улыбающийся, как и раньше.   Каждый день он с трудом, в течение часа, проглатывал несколько ложек отвара.   Разбитые свитки, одиночество во времени.   Луна садится, вороны кричат, иней падает с небес.   Он смотрит вниз с девяти небес — сколько раз просыпался в забытьи? — И правда весна… стало теплее, — тихо произнёс он, будто бы просто замечая.   Рука потянулась к шёлковому балдахину. На изящном запястье — едва заметный след. Уже почти исчез. — Император пришёл навестить, — спокойно доложила Лючжу у двери.   Ли Цунцзя слегка улыбнулся и попытался приподняться, но сил не хватило. Он отказался от попытки. Дверь открылась. Чжао Гуанъи на мгновение замялся — и всё же вошёл. Человек на ложе выглядел мягким, спокойным — ни тени скорби. Только лёгкий кашель выдавал плохое состояние. Теперь он — император, облачённый в одежды дракона, с собственной империей.   Он долго смотрел на Ли Цунцзя — и вдруг спросил:   — Почему ты не умер? Ли Цунцзя улыбнулся:   — А зачем? Я обещал ему… в день Седьмого дня… седьмого месяца... Чжао Гуанъи пристально смотрел на его глаза — с двухцветными зрачками.   — Я вылечу твои глаза. Когда-то Чжао Куанъинь двинул армию на юг ради этой дымной, как весенний туман, души.   А он сам стал причиной того, что тот больше никогда не увидит её.   Теперь того другого нет.   Но он вдруг упрямо решил — он обязан вылечить глаза Ли Цунцзя. Но зачем ему глаза, если его больше нет? — Ли Цунцзя! Я обязательно вылечу твои глаза! — вдруг вскричал он, сам не зная, откуда берётся эта злость.   Он не мог смотреть на этого человека — всё с той же тихой улыбкой, с тем же отстранённым, недоступным видом.   Тот белый свиток, присланный им, окончательно сломил его:   — Ты больше не увидишь его! Я должен вылечить тебя… Он нервно зашагал по покоям, пытаясь достучаться до их истории, пытаясь доказать, что когда-то он что-то решал, что он контролировал ход событий. Но Ли Цунцзя заговорил снова — тихо, с лёгкой грустью — и вновь сокрушил его до основания:   — Жаль… но я уже вижу.  Чжао Гуанъи вновь онемел от шока.   Он вспомнил те иероглифы на свитке — невозможно написать такое, будучи слепым.   Он впился взглядом в Ли Цунцзя:   — Ты… с каких пор? — С того самого дня, как пошёл на север… постепенно зрение возвращалось. Потом я принимал лекарства — и оно восстановилось.   Ты ведь добавил в напиток какое-то странное вещество. Позже я перестал его пить.   После падения столицы, по дороге сюда, я постепенно начал различать свет. — Ты! — он вновь ощутил ледяной ужас.   Этот человек — такой прозрачный, будто вот-вот растворится в воздухе, с глазами цвета небесной воды, —   — Ли Цунцзя, я уже сомневался… Но как ты мог смотреть, как Нюйин носит свой нефрит, и не шелохнуться?! Как ты мог быть так жесток?! Тот на ложе даже не изменился в лице:   — Ты боялся, что я раскрою твой секрет. Поэтому ты бы никогда не посмел по-настоящему навредить ей. А значит… мне нечего бояться. — Ли Цунцзя… — он хотел сказать, что той глубокой ночью он отправил Нюйин прочь, а сам намеренно заставил его исполнить музыку.   Затем внезапно погасил свечи, чтобы проверить — видит ли он в темноте.   Обычный человек, внезапно погружённый во мрак, обязательно сбивается, теряет ритм, не может продолжать.   Но он не остановился ни на миг.  Ли Цунцзя, казалось, вспомнил что-то. Он понял, о чём тот спрашивает, и тихо произнёс:   — Ты просто невнимателен… Ты думал только об инстинктах человека. Но забыл — я мог видеть.  Раз уж я заметил, что ты крепко держишь свет, будто угрожая мне, требуя музыки, я сразу понял, что ты задумал.   Тогда, когда ты погасил свечи, я лишь слегка прикрыл глаза… Да. В императорском саду он играл, даже закрыв глаза.   Его мастерство было настолько высоким, что превосходило всё человеческое.   Чжао Гуанъи оказался в дурацком положении — он всё неправильно понял, всё напрасно. Чжао Гуанъи наконец всё осознал. Он громко рассмеялся, глядя на него:   — Ты и правда жесток, Ли Цунцзя… Ты своими глазами видел, как он умирал перед тобой?   Ты и правда мог быть настолько бесчувственным?! Ты — демон! Ты… Эти слова словно ударили по самому сердцу.   Тот, лежавший на ложе, резко задышал, будто задыхался, и уже не мог вымолвить ни слова.   Это была его самая уязвимая рана — он никогда больше не скажет тому человеку:   «Я вижу снег. И я вижу тебя». «Но я не могу отпустить.   Поэтому я так и не сказал.   Я наказывал тебя.   И в конце концов исчерпал всё — и любовь, и силы, и нас». В глазах Ли Цунцзя мелькала боль, борьба.   Он смотрел на Чжао Гуанъи — и был бессилен.   Он своими глазами видел, как умерла Эхуан.   И снова своими глазами видел, как он умер.   Смерть стала для него чем-то обыденным, почти лёгким.   Именно поэтому он отказался от права умереть легко.  «Нельзя.   Ещё нельзя умирать». Чжао Гуанъи вдруг почувствовал, насколько страшно сердце этого человека.   Вот почему, даже оказавшись на грани жизни и смерти, он всё ещё держится.   На мгновение Чжао Гуанъи ощутил, будто провалился в ледяную бездну.   Он резко развернулся и вышел, приказав императорскому лекарю войти. — Ваше Величество… князь уже давно истощил свою жизненную силу, держится лишь на волоске. Сейчас его кровь застыла внутри, циркуляция остановилась.   То, что он дожил до сегодняшнего дня — чудо, поддерживаемое лишь последним дыханием…   На самом деле… уже ничего нельзя сделать. Наступило долгое молчание. У двери Нюйин слушала — и уже не могла пролить слёз.   В первые дни она не сдавалась, пробовала разные лекарства, но он даже не мог их проглотить.   Словно с того самого вечера, как вернулся, он больше не чувствовал аромата сандала.   Лючжу часто приходила в отчаяние, но Нюйин лишь молча качала головой:   — Всё уже исчерпано… Ли Цунцзя часто, во сне, бессознательно возвращался к тому вечеру под деревом.   Тот человек был ранен, но всё так же дерзок, надменен, не признающий преград:   — «Аньдин-гун, какая у вас нежная душа…» Тогда он нахмурился, слегка раздражённый.   Но всё же снял свой парчовый плащ и накрыл им обоих.   С того мгновения его тепло стало тем, к чему он стремился. А потом — пустыня, крах, опустошённые земли.   Чжао Куанъинь лично повёл пятьсот тысяч войск на осаду Цзиньлина.   На башне Юйсяо звучала чистая музыка струн, её отголоски уносились с ветром, охватывая сотни ли, не умолкая. «Свеча гаснет, пух летит — как сон, что не вернуть.   Хочу найти следы прошлого, но люди уже не те.   Небеса велят желаниям расходиться с судьбой.   У пруда, где я ждал луну, лишь вода утекла в пустоту.   Под цветущими деревьями, в башне, где тени длинны, — лишь косые лучи заката.   Я поднимаюсь на смотровую платформу — и не жалею, что одежда моя мокра от слёз». Во сне, при лунном свете, на платформе Фэнхуан цветут абрикосы — как кровь. *** Примечание автора.  Спасибо всем, кто читает. Все ваши комментарии я вижу.   Осталась всего одна глава.   Завтра — финал. ^^ *** Вечное молчание гор и рек Свеча погасла — тьма во всём дворце, Пух одуванчика кружит в пустоте. Я ждал луну — но свет её погас,   Как ты, что ушёл, не сказав мне «прощай». Пруд Цзиньхуа — вода чиста, как лёд, Но в ней не отразится больше тот, Что шёл по саду в изумрудном шелку,   С улыбкой, что светила сквозь тоску. Годы прошли — как дым над Цзяннанью, Снег падал, но ты не увидел с ним меня. Я писал тебе свиток — четыре слова,   А сердце сгорело дотла, без следа. Ты сказал: «Вернёмся». Ты сказал: «Всё будет хорошо». Но мир не держится на словах и во сне. Я вижу — и всё же не вижу тебя.   Ты любишь — и всё же не рядом со мной. В зале Шоуюань до сих пор не тает снег, Хотя солнце встаёт, и наступает рассвет. Там, где ты упал, кровь впитала земля,   А я всё живу — и не знаю, зачем. Ты был моим грехом. Ты был моей болью. Ты был моим сном. Ты был моей мольбой. Но в день Седьмого седьмого, когда звёзды сойдутся,   Я буду смотреть — и не скажу, что люблю. «Горы и реки — в пепле, в молчанье. Сердце — как шкатулка с запертым признаньем. Ты ушёл.   Я остался.   Мир — в тишине.   И вечность — в молчании, в одной этой боли во мне». 💔 Narinamc *** Основные факты о Чжао Куанъине (Zhào Kuāngyìn) Имя при рождении. Чжао Куанъинь (赵匡胤, Zhào Kuāngyìn)  Императорское имя. Император Тайцзу (太祖, Tàizǔ) — «Великий предок»  Период правления 960 — 976 гг.  Династия. Северная Сун (北宋, Běi Sòng)  Рождение. 21 марта 927 года, Лоян, поздняя династия Тан  Смерть. 14 ноября 976 года (в возрасте 49 лет)  Место смерти. Столица Бяньцзин (совр. Кайфэн, Хэнань)  Похоронен. Мавзолей Юнчанлин (永昌陵), близ Чжэнчжоу, провинция Хэнань  Причина смерти. Официально — болезнь. Существует легенда «ночь в зале Сянлу» «Сянлу чжихуэй», по которой он был убит братом Чжао Гуанъи.    После падения династии Тан (907 г.) Китай более 50 лет раздирала анархия — эпоха Пяти династий и десяти царств.    Постоянные войны, смена императоров, разруха. Чжао Куанъинь — генерал династии Поздняя Чжоу, последняя из «пяти династий».  960 год — «Одеянием жёлтого цвета одели» (黄袍加身, Хуанпао цзяшэнь).  Во время похода против северных варваров солдаты провозгласили его императором, накинув на него жёлтые императорские одежды.   Это был мягкий военный переворот — без кровопролития.   Основал династию Сун, сменив династию Чжоу. Стиль захвата власти — показал его политический гений:  Он избежал гражданской войны, сохранил лояльность армии и чиновников. Цель: Объединить Китай после полувековой раздробленности. Военные кампании:   Покорил большинство южных государств:   Цзиннань (963)   Западный Шу (965)   Южная Хань (971)   Южная Тан (975, под его братом Чжао Гуанъи)   Не завоевал:   Ляо (кидани) — на севере (влияние династии Ляо)   Западная Ся (Си Ся) — на северо-западе   Вьетнамские земли (Аньнань) К концу его правления около 70% Китая были объединены под властью Сун. Укрепление централизованной власти.  Ограничил власть военных губернаторов (节度使), чтобы избежать повторения анархии. Преимущество гражданской власти над военной.  Установил политику «власть через перо, а не через меч».  Чиновники стали выше генералов.   Это сделало династию стабильной, но позже — слабой в обороне.  Развитие императорской экзаменационной системы.  Расширил доступ к власти через конфуцианские экзамены.  Поддерживал образование, литературу, историю.  Экономические реформы  Упорядочил налоги.    Поддерживал сельское хозяйство, строительство ирригации.    Развивал торговлю и городскую экономику. Отношение к пленённым правителям.  В отличие от многих завоевателей, не казнил пленённых императоров: Чан Шу (правитель Западного Шу) — получил титул, жил при дворе. Ли Юй (правитель Южной Тан) — был доставлен в плен, но при Чжао Куанъине с ним обращались с уважением, хотя и под надзором. Считается, что Чжао Куанъинь сожалел о судьбе Ли Юя, видел в нём поэта, а не врага.  Ли Юй был отравлен только после смерти Чжао Куанъиня — по приказу его брата Чжао Гуанъи (императора Тайцзун).  Интересные факты.  Происхождение:    Из военной семьи. Отец — Чжао Хунъинь — тоже генерал. Физическая сила:   Известен как сильный и храбрый воин. В молодости участвовал в боях лично. Легенда о «ночи в зале Сянлу» (香炉之夜)  В ночь своей смерти он остался наедине с братом Чжао Гуанъи.    Утром он был мёртв.    Окно было открыто, снег на земле — отпечатки шагов только одного человека, Чжао Гуанъи.  Многие историки считают, что он был убит, чтобы брат занял трон. Религия:   Поддерживал буддизм и даосизм, строил храмы, но не делал их государственной религией. Личность:   Просвещённый правитель.   Не любил роскоши.   Ценил честность, труд и образование.   Известен своей справедливостью и умением прощать. Наследие: Основатель династии Сун — одной из величайших династий Китая, просуществовавшей 319 лет (960–1279), разделённой на Северную и Южную Сун.  Эпоха Сун — золотой век китайской цивилизации:   Расцвет философии (неоконфуцианство),   Науки (печатный станок, компас, порох),   Искусства (поэзия, живопись, керамика),   Экономики (бумажные деньги, международная торговля). Чжао Куанъинь считается одним из величайших основателей династий в китайской истории — наряду с Цинь Шихуаном и Хань У-ди. *** Основные факты о Чжао Гуанъи Имя при рождении Чжао Гуанъи (赵光义, Zhào Guāngyì)  Императорское имя Император Тайцзун (太宗, Tàizōng)  Период правления 976 — 997 гг.  Династия Северная Сун (北宋, Běi Sòng)  Рождение 20 ноября 939 года  Смерть 8 мая 997 года (в возрасте 57 лет)  Место смерти Столица Бяньцзин (совр. Кайфэн)  Похоронен Мавзолей Юньлин (永熙陵), провинция Хэнань  Преемник Чжао Хэн (император Чжэнь-цзун)  Восхождение к власти: Легенда и тайна Старший брат — Чжао Куанъинь (император Тайцзу) умер внезапно в 976 году. Существует знаменитая легенда — «Ночь в зале Сянлу» (香炉之夜): В ночь смерти Чжао Куанъиня он остался наедине с братом Чжао Гуанъи. Утром император был мёртв. На снегу были только следы ног Чжао Гуанъи.  Он был провозглашён императором тотчас же, без объявления завещания. Существует версия, что он убил брата, чтобы захватить трон.   Хотя доказательств нет, эта история подрывает легитимность его правления.  Правление: Укрепление власти и завершение объединения Китая.  979 г. — покорение государства Северная Хань — последнее из «десяти царств».  Это завершило процесс объединения, начатый его братом. Попытка отвоевать северные земли.  В 979 и 986 годах предпринял походы против династии Ляо (киданей), чтобы вернуть Шестнадцать округов Юйчжоу — стратегически важную территорию.   Оба похода закончились поражением.  После этого Сун перешли к обороне.  Усиление централизации.  Продолжил политику брата: подавление военных губернаторов, усиление власти чиновников.   Установил прямой контроль императора над армией.  Политика и управление.  Поддержка образования и экзаменов Расширил императорскую экзаменационную систему.   Сам писал тесты, лично проверял работы.   В 982 году впервые ввёл систему закрытых анкет (чтобы чиновники не знали, чьи работы оценивают). Культурное развитие При нём были составлены огромные энциклопедии, включая: «Тайпин юйлань» «Чтение в эпоху Великого мира» — энциклопедия из 1000 томов. «Цэфу юаньгуй» — сборник политических прецедентов.  Поддерживал буддийские переводы, даосские тексты, исторические хроники. Жёсткое подавление оппозиции Лишил титулов и сослал сыновей Чжао Куанъиня, чтобы устранить претендентов.    Один из них — Чжао Дэчжао — умер при подозрительных обстоятельствах. Отношение к Ли Юю — последнему императору Южной Тан  Ли Юй был доставлен в плен в 975 году, при Чжао Куанъине.  При Чжао Куанъине с ним обращались сдержанно, но без жестокости. После смерти Чжао Куанъиня (976 г.) положение Ли Юя ухудшилось. 978 год — Ли Юй был отравлен по приказу Чжао Гуанъи. Повод: Ли Юй написал стих 《虞美人·春花秋月何时了》, в котором с тоской вспоминал утраченную родину. Чжао Гуанъи воспринял это как признак нелояльности. Приказал отравить его ядом «Чаосянь сань» (牵机散) — вызывал мучительные судороги, при которых тело сгибается, как ткацкий станок. *** 虞美人·春花秋月何时了 Автор: Ли Юй (李煜) 春花秋月何时了？   往事知多少。   小楼昨夜又东风，   故国不堪回首月明中。   雕栏玉砌应犹在，   只是朱颜改。   问君能有几多愁？   恰似一江春水向东流。 «Когда же кончатся весенние цветы и осенние луны?   Сколько прошло — уже не счесть.   Прошлой ночью в моём павильоне снова дул ветер с востока,   А в лунном свете не вынести воспоминаний о родине.   Резные перила и мраморные ступени, должно быть, всё ещё на месте,   Но лишь лица тех, кто был, уже не те.   Скажи, сколько скорби может быть в сердце одного?   Ровно столько, сколько воды в реке весной — она течёт на восток». *** Это убийство стало символом жестокости и паранойи правления Чжао Гуанъи. Интересные факты: Любил музыку и поэзию, но не был художником, в отличие от своего потомка Хуэй-цзуна. Боялся призрака брата — по некоторым источникам, после смерти Чжао Куанъиня он не ночевал в его покоях.  Пытался представить себя «достойным преемником», но его легитимность всегда оставалась под вопросом. Реформировал армию, но слабость в военных делах привела к поражениям от Ляо. Первый император Сун, который не был полководцем — полагался на генералов, но часто вмешивался в стратегию. Наследие Политическое:   Укрепил централизованное управление, заложил основы бюрократической империи Сун. Культурное:   Его эпоха — время больших энциклопедий, научных трудов, развития конфуцианства. Трагическое:   Его имя навсегда связано с убийством Ли Юя и легендой о братоубийстве. В культуре:   Часто изображается как амбициозный, жестокий, но одинокий правитель — особенно в исторических романах, сериалах и фанфиках. Известная цитата (предполагаемая): «Я правлю не потому, что хотел, а потому, что должен». (Хотя не зафиксирована в источниках, она отражает его внутреннюю борьбу). *** Юнчанлин и Юньлин — это НЕ одно и то же. Это две разные усыпальницы:   Юнчанлин — для Чжао Куанъиня,   Юньлин — для Чжао Гуанъи. Его выбор места рядом с старшем братом — попытка легитимизировать своё правление, подчеркнуть преемственность. *** Смотрите в примечание ниже 👇 ***