Вечное молчание гор и рек (история Ли Юя) «The Eternal Silence of Mountains and Rivers»

Никто больше не видел того мужчину, чьи одежды были пропитаны ночным дождём. Наступила эра Тайпин Синго — время мира и покоя. Никто не осмеливался расспрашивать о внезапно появившемся завещании за золотой табличкой во дворце. Оно пришло, как гроза в безветренный день, и с тех пор стало тайной, что никто не смел касаться. Лишь в павильоне Лисянь барышня по имени Нюйин тихо играла на пипе. Иногда она приходила в сознание, но чаще всего проводила время в полусне, погружённая в забытье. Однако, когда она просыпалась — всегда улыбалась. Её улыбка была чистой, как весенний свет, — такой, что казалось, будто цветы распускаются от одного её взгляда. С восьми лет она умела так улыбаться. В этом мире действительно существовала улыбка, перед которой алые цветы казались тусклыми. Даже наблюдая издалека, можно было почувствовать, как меркнет вся красота вокруг. Иногда у ворот дворца останавливалась императорская повозка. Она была покрашена в глубокий цвет ночного неба — почти чёрный, чтобы не привлекать внимания. Стража была в дворцовой форме. Из павильона посылали слугу навстречу — но из повозки никто не выходил. Лишь долгое молчание… и тихий жест рукой: «Не надо». Так происходило каждые несколько дней: повозка останавливалась здесь на час или два, погружённая в тишину, будто бы кто-то слушал музыку пипы — или, быть может, просто молчал, погружённый в свои мысли. Когда наступило лето, жизнь Ли Цунцзя стала стремительно угасать. Он часто резко просыпался от беспокойного сна и неподвижно смотрел на зелень деревьев за окном.   Кашель не отпускал его, но крови больше не было. Вся кровь давно высохла, осталась лишь одна-единственная привязанность — упрямое, почти бессмертное желание чего-то невысказанного. Лючжу посмотрела на небо: сегодня солнце не палило, не было духоты — просто ясный, спокойный день. Она открыла дверь, опустила наполовину полупрозрачную занавес, чтобы проветрить покои. На его губах уже не было ни капли цвета, всё его тело было бледным — ещё более прозрачным и чистым, чем белый шелк с узором из цветущих груш.   Он слегка повернул лицо к свету и тонко, чисто улыбнулся. Его тёмные, как чернила, глаза сияли с детской искренностью.   Сердце чистое, искреннее, от всей души любящее. Кто-то однажды сказал: «Любить — значит любить по-настоящему».   Он помнил это. Помнил, что должен улыбаться искренне, от всего сердца. Вдали — целый коридор цветущих южных растений. Говорят, Император потратил немало усилий на постройку павильона Лисянь. Ради этого он даже приказал срубить древние кедры у ворот Сюньфэнь — действие, на которое ни один император древности никогда не осмелился бы. Но он лишь слегка приподнял бровь и одним словом приказал: «Срубить».   Когда Ли Цунцзя услышал об этом, он тоже улыбнулся: «Верно, именно в его нраве. Никогда не менялся». В воздухе парили мельчайшие пылинки. Каждый раз, когда он думал о Чжао Куаньине, на лице появлялось особенно тёплое выражение. Нюйин никогда не спрашивала, что произошло той ночью. Но внезапный переворот потряс всю страну. Огромный снегопад, почти пугающий, превратил Бяньцзин в безжизненную пустыню. Когда люди наконец попытались разобраться в происходящем, они увидели лишь одно: за золотой табличкой лежало завещание, а в зале Шоуюань снег продолжал падать, никто не осмеливался приблизиться. Даже с восходом солнца утром, когда температура явно стала теплее, чем в холодную ночь, внутри зала снег всё ещё не растаял. Он не верил в судьбу, это Ли Цунцзя знал. Хотя люди говорили, что, нарушив энергию дракона, страна может быть захвачена чужим родом.   И это действительно сбылось.   Но он также понимал, что Чжао Куанъиню было наплевать на фамилию. В конце концов, ему было неважно, кто такой Чжао Гуанъи. Он просто хотел, чтобы тот был ему братом. В смутные времена, среди нечестивых сердец, он хотел доказать, что искренность всё ещё существует — как и в его собственном сердце, когда-то. Оба были глупцами. Он знал, что, возможно, Чжао Гуанъи уже мёртв, и его чувство вины превратилось в демона, мучающего его душу. Он пытался всё вернуть, всё искупить.   Душа его была в изгнании слишком долго. Этот человек в одеждах ночного дождя, никогда не видевший кровавых битв, всё же мог представить себе воспоминания Чжао Куанъиня — они принадлежали совершенно иному миру. Его амбиции, его нрав — всё это было вынужденно, рождено временем. Потомок военных в эпоху смуты: если ты не станешь достаточно сильным, чтобы доминировать в мире, то окажешься похороненным в пустыне. Поэтому Чжао Куанъиню так хотелось, чтобы нашёлся хотя бы один человек, которому он мог полностью доверять, кого он мог бы защитить — последнюю свою привязанность. Послеполуденное солнце лилось на золотую крышу павильона Лисянь, построенного в южной манере. Снова зацвели цветы.   Изумрудная персиковая ветвь, которую посадил для него Чжао Куанъинь, после его ухода расцвела в бескрайнее море.   Ли Цунцзя всё так же зачарованно смотрел на неё, как вдруг листья персика слегка зашевелились, и будто бы кто-то появился из-за цветов, раздвигая ветви. Ярко-жёлтый цвет одежды… Его пальцы внезапно сжались, дыхание Ли Цунцзя на мгновение остановилось.   В одно мгновение он почувствовал, что он снова расплачется. Но это был не он.   Черты лица у этого человека были совсем не такие резкие, как у него. Сейчас в них чувствовалась иная, более тяжёлая сила — но в этот миг, стоя под цветущими деревьями, он словно погрузился в печаль.   Солнце обманчиво манило.   Тот, кто пришёл, тоже замер. Сквозь ветви цветущей сливы он увидел открытую дверь в покои, где на ложе лежал бледный, изысканный человек, молча смотревший на цветы. Как и прежде.   Он тихо вошёл в его поле зрения. Чем ближе подходил, тем яснее видел: в глубоких, как чернила, глазах Ли Цунцзя распускались персиковые ветви — пышные, безудержные, прекрасные до нереальности, не тронутые ни пылью, ни временем.   Слуги, увидев Чжао Гуанъи, испытывали к нему ненависть, но ничего не могли поделать. Ли Цунцзя же оставался спокоен. Он открыл рот, словно обращаясь к старому другу из далёкого прошлого:   — Ты пришёл…   Будто бы между ними всё ещё можно было обменяться парой вежливых слов.   Такой спокойный, умиротворяющий тон на мгновение сломил самообладание Чжао Гуанъи. Вдруг он осознал: сейчас только этот человек на ложе знает, кто он на самом деле.   Он смотрел на лицо Ли Цунцзя, почти обескровленное, и вдруг испытал страх.   — Ли Цунцзя… Как ты себя чувствуешь в последнее время?   — Хорошо, — ответил тот с прежней улыбкой. — Просто больше не могу встать.   Чжао Гуанъи видел его состояние и ясно понимал: это пытка. Он снова и снова возвращался к мысли, что так быть не должно. И всё же в его голосе прозвучал вздох:   — Если… не сможешь больше терпеть… тогда… уходи.   Все понимали, что эти слова были для него проявлением высшей доброты. Люди всегда жалеют, когда цветы увядают и падают с ветвей. Но на самом деле страшнее не это. Страшнее — когда человек, даже дойдя до крайнего истощения, сохраняет всю свою грацию и достоинство. Ли Цунцзя был именно таким: его тело опустошилось, но дух оставался чистым, как белый шёлк.   «Если не можешь больше терпеть — уходи». Ли Цунцзя покачал головой:   — Нет.   Даже в записях придворных лекарей говорилось, что с момента его сдачи на севере он был уже на грани. Прошло столько времени… Чжао Гуанъи знал, что он не добрый человек, но сейчас он уже не хотел этого. Он не хотел признавать, что именно так — смотреть на него умирающего — и должно быть.   — Ли Цунцзя… горько ли тебе?   Он спросил это, глядя на персиковое дерево за окном, стараясь успокоить своё сердце.   Тот на мгновение опешил, посмотрел на дерево, потом на ярко-жёлтые одежды перед собой:   — Ты говоришь о персиковых цветах… или обо мне?   — О том и о другом.   Ли Цунцзя снова покачал головой:   — Ты не пробовал горечи, поэтому не можешь понять.   Перед ним Чжао Гуанъи чувствовал, как его собственные страдания разрастаются, как рана, не заживающая годами. Но теперь, когда под его властью простиралась вся империя, только один человек знал, кто он на самом деле. Это чувство было ужасным.   Он невольно сел рядом с ложем Ли Цунцзя.   Они молча смотрели на персиковое дерево. Издали доносился звук пипы — тихий, чистый. Та барышня однажды сказала: «Я буду с тобой», — и держала своё слово.   Она будет с ним, как бы ни сложились дни.   — Ли Цунцзя… Я ненавижу тебя. У тебя есть всё, чего у меня нет. Люди говорят, что ты ничего не понимаешь, но… на самом деле ты всё понимаешь. Ты не боролся, не просил — и всё равно тебе всё подносили… — он говорил тихо, почти бессвязно, как будто вспоминал давно ушедшие дни, уже ставшие прахом.   Ли Цунцзя слегка поднял руку — едва коснулся его руки, потом ласково похлопал по плечу. Улыбнулся, будто утешая:   — Нет, я такой же, как и ты. У меня тоже есть желания, которых я не могу достичь. Просто мы хотим разного… — он закашлял. — Всю жизнь я мечтал о простой жизни, о поэзии… и не получил этого. А теперь… хочу вернуться с ним в Цзяннань… и это тоже невозможно…   Чжао Гуанъи протянул руку, поправил тонкое одеяло на его плечах, встал и направился к выходу.   — Возможно, твоя самая большая трагедия… в том, что то, чего ты хочешь, противоположно желаниям всех остальных.   У двери он остановился, обернулся:   — Скоро поднимется ветер. Погода меняется. Закрой дверь.   Ли Цунцзя покачал головой:   — Не надо. Цветение персика недолго… осталось всего несколько дней.   — Пусть будет так, — прошептал он. — Посмотрю ещё немного.   Чжао Гуанъи не стал настаивать. Он вышел и направился обратно во дворец.   Ли Цунцзя увидел, как ярко-жёлтое одеяние исчезло за деревьями… и вдруг услышал, как издалека доносится всё тот же голос — те же самые слова:   — Перестань держаться. Он… не вернётся.   Ли Цунцзя понимал: это была попытка Чжао Гуанъи уговорить его. Но он ясно знал одно:   — Он умер.   — Больше не вернётся.   И Ли Цунцзя всегда оставался в здравом уме. День за днём, снова и снова — всё в Золотом дворце теперь было в руках Чжао Гуанъи. Слишком долго он погружался в заботы правления, и уже давно не прикасался к тем священным текстам, что когда-то были его утешением. Летний ветер касался лица, он бродил один по императорскому саду и вдруг почувствовал усталость. Зачем он всё это делал? Из-за узла в длинных волосах той женщины, что так и не развязался в его сердце? Или из-за того, что человек с гордыми бровями, столь ревностно ценивший братские узы, в итоге отдал браслет тому, кто был важнее? Он начал скучать по вечерним колоколам храма Аньдун. Возможно, больше никогда их не услышит.   Жаль ли ему?   Пустынный императорский сад, полный редких птиц, не вызывал ни малейшего интереса.   Он шептал про себя свои собственные слова — когда-то предназначенные другим, теперь они стали утешением для него самого:   «Тот, кто полон желаний, не видит Пути. Подобно чистой воде, которую мутят рукой…»  И вдруг, оглянувшись, он понял: наступило Седьмое Седьмого — праздник Ци Си. Лунный свет был ясен, как дневной, серебристый иней лежал на земле. В этот день, когда легендарные сороки строят мост через Небесную реку, в каждом доме молодые барышни вырезают из зелёных ростков символы умения и молятся о счастье.   «Тонкие облака — изящная игра, летящие звёзды несут тоску.   Через широкую реку млечного пути тайно проходят.   Встреча в золотой ветер и нефритовую росу — одна встреча стоит тысячи человеческих жизней.   Нежность — как вода, мгновение встречи — как сон.   Как можно оглянуться на путь моста из сорок?   Если чувства истинны и вечны — разве нужно быть вместе каждое утро и каждый вечер?» День рождения Правителя.   Но в павильоне Лисянь не было веселья. Ни музыки, ни песен. Лючжу приготовила праздничный пир и раздала его слугам:   — Будьте веселее. Сегодня день рождения Правителя. Не надо хмуриться.   А сама принесла самый лёгкий отвар из молодых побегов — тот, что полагался Ли Цунцзя. Подойдя к двери покоев, она вдруг увидела: он сидел, опираясь на подушки.   — Правитель! — почти с испугом воскликнула она. — Как вы встали?..   Последние дни он становился всё слабее. Нюйин уже несколько месяцев держала пост, молясь за его выздоровление. А сегодня он встал.   Руки у Ли Цунцзя явно дрожали, но он упрямо сел, посмотрел на поднос и слабо улыбнулся:   — Пахнет хорошо. Подай сюда.   — Да благословят вас Небеса! Сегодня вы выглядите куда лучше! — Лючжу невольно смахнула слезу и быстро подала чашу.   Впервые за долгое время он сам попросил еды. Он сделал несколько глотков, кивнул:   — Хорошо.   — Вы всегда любили простую пищу, — сказала Лючжу. — Сегодня был приготовлен пир… Но, может, раздать его слугам? Пусть отпразднуют.   — Именно этого я и хотел, — ответил Ли Цунцзя. — Праздник Ци Си — важнее. А мой день рождения… не имеет значения. Пусть радуются.   Он снова закашлял, но улыбка не исчезла. В изумрудных одеждах он встал и вышел. На самой высокой башне павильона Лисянь, в тумане ночного дождя, стоял человек, чья красота была словно из другого мира. Он оперся на перила, глядя вдаль.   — Был ли он когда-нибудь в раскаянии?   Он всё так же упрямо покачал головой.   Шум ветра в листве, звон ручья, чистая радость, проникающая в кости. Цветы, музыка, пиршества, пляски в одеждах феникса.   Теперь всё это осталось лишь в воспоминаниях.   Он остался один.   Ради него одни отдали весь мир, а он сам отдал всё — до последней капли крови. Снова наступил Ци Си. Ночной ветер был прохладен. Серебряная луна, как вода, залила небеса и землю. На самой высокой башне он стоял у перил, словно вновь увидев летящие крылья Цзяннани — тот самый полёт, что был только в мечтах. От таяния снега до летнего пения цикад. Только Лючжу помнила до мельчайших деталей «Танец радужных одеяний и перьевых шлейфов». Она пересказывала его ему, шаг за шагом, и тогда он улыбался — улыбкой, что казалась из другого мира, вне времени. «Жизнь — как сон на миг.  Хаос веков — как тысяча осеней».  В этот самый момент, когда в дворцовых залах звучала праздничная музыка Ци Си, Чжао Гуанъи вдруг приказал:   — Поднесите князю Лунси чашу вина. Пусть обретёт покой. Больше не нужно мучить его этим миром. «Это — мое раскаяние, Ли Цунцзя.   Если ты будешь так упорно держаться за эту жизнь, он всё равно не вернётся.   Самое большое покаяние…   Старший брат… пусть он пойдёт к тебе.   Если бы ты увидел его в таком страдании — ты бы тоже не смог умереть спокойно». Павильон Лисянь — резные перила, живописные залы, вся архитектура — чистый дух Цзяннани. И в этот миг, глядя на луну, он прошептал строки, что стали вечностью: «Когда же кончатся весенние цветы и осенние луны?   Сколько прошло — уже не счесть.   Прошлой ночью в моём павильоне снова дул ветер с востока,   А в лунном свете не вынести воспоминаний о родине.   Резные перила и мраморные ступени, должно быть, всё ещё на месте,   Но лишь лица тех, кто был, уже не те.   Скажи, сколько скорби может быть в сердце одного?   Ровно столько, сколько воды в реке весной — она течёт на восток». *** Примечание переводчика.  Это одно из самых известных стихотворений в истории китайской поэзии, написанное Ли Юем незадолго до его казни. *** Он тихо допел строки — и кровь, и слёзы были излиты до последней капли. Ночной дождь окрасил небо в цвет весенней воды.  Была ли его жизнь проклятием для страны и народа или примером чистоты и изящества — после этого Ци Си, после этой ночи, всё станет легендой для потомков. — Если тебя больше нет… зачем возвращаться в Цзяннань! —   Он раскинул руки. Сквозь тело прошёл ароматный ветер. Изумрудные одежды развевались, как дым. Он поднял глаза — над ним простиралась звёздная река. Внизу раздались звуки праздничной музыки. Все думали, что Правитель поправился, бегали, ликовали. Вдруг появились придворные — с гордым видом, словно несли милость:   — Его Императорское Величество велел поднести вино. Увидев перед собой чашу с прозрачным, отравленным питьём, Ли Цунцзя улыбнулся — спокойно, почти с благодарностью:   — Чжао Куанъинь… не зря ты всю жизнь считал его братом. Всё же в нём осталась доброта…   Никто не понял его слов. Но все видели, как он взял чашу в руки. — Жаль, Чжао Гуанъи… Ли Цунцзя не умрёт ни от чьей руки. —   Его сердце никогда не подчинялось чужой воле, не поддавалось угрозам. Он медленно двинулся к перилам. Впервые — на башне Шэндин, когда он впервые увидел его, в сердце вспыхнули опасные мысли. Он знал: тот обязательно спасёт его. И он бросился вниз — без страха, без оглядки. Во второй раз — когда пал Цзиньлин, когда на крыше императорского дворца он стоял в отчаянии, молча. «Прощаться легко, встретиться трудно». Всю жизнь вперёд — ни шагу назад. И он снова бросился в бездну — за собой, за судьбой. Сегодня, в Бяньцзине, под широким небом, где Млечный Путь сиял, как река, где повсюду плавали цветные фонарики, где на арочных мостах пары, чуть опьянённые вином и счастьем, обнимались — в этот день, когда весь мир празднует встречи, когда даже после самой тяжёлой разлуки люди верят: «встреча возможна». Так может быть… в этом мире, полном холода и тепла, всегда есть надежда на встречу? Но на самой высокой башне — в третий раз — Ли Цунцзя, держа в руке чашу, шагнул в пустоту. — Правитель! — раздался пронзительный крик. Жизнь его, смерть его — чистые кости, гордая душа. Никто больше не мог ему помешать. Родился как чудо — умер, как чудо.   Смерть он контролировал так же, как и жизнь. Ночной дождь хлестал по лицу. В полёте чаша выскользнула из пальцев, разбилась о камни, и яд зашипел, прожигая плиты. Его изумрудные одежды раскрылись, как крылья. Улыбка — прекрасная, как дождь над рекой Циньхуай. Он упал — тихо, спокойно. Под ним медленно распускался алый лотос, как кровавое вино. «Ци Си. Когда же кончатся весенние цветы и осенние луны?  Сколько прошло, уже не счесть…» Умер князь Лунси.  Вторая госпожа на башне смотрела на расплывающийся кровавый лотос. Крепко прижимая к себе пипу, она прошептала:   — Сестра… Чем прекраснее нечто — тем короче его жизнь. Я не была с ним в лучшие дни. Но теперь я была с ним в самые тяжёлые. Этого… достаточно. Холодные слёзы рассыпались по ветру.   Нюйин семь дней пела заупокойные молитвы. А на восьмой день она покончила с собой в павильоне, чтобы последовать за ним. На юге, в Цзяннани, весь народ встал на колени, повернувшись к северу. Плач не смолкал.   Он родился в день Ци Си. Умер в день Ци Си.   Жизнь Ли Цунцзя была обречена стать легендой. Он не совершил великих дел для страны, но его образ — как ночной дождь, что не прекращается, — навсегда остался в сердцах людей. В мокрых, холодных переулках красные сливы опали. В огромном дворце Чжао Гуанъи медленно шёл, держа в руках изумрудное одеяние — цвета весенней воды.  Перед портретом предыдущего императора он зажёг три благовонные палочки.   — Старший брат… Он взял в руки окровавленные одежды Ли Цунцзя — и вдруг почувствовал их тяжесть, будто они весили тысячу цзиней. — Призовите чиновников, чтобы объявить указ.  Повелеваю: похоронить князя Лунси, в горах Бэйман. Посмертно пожаловать титул Великого наставника (Тайши), присвоить посмертное имя — Император Воинственный (У-ди). Чиновник поклонился и собрался уходить.   — Постой, — вдруг сказал Чжао Гуанъи. — Ваше Величество, ещё повеления? — Отдайте эти одежды цвета небесной воды — пусть будут похоронены в усыпальнице Юнчанлин, рядом с ним.  — Да. Верно: в прошлой жизни каждый сеет своё. Чжао Гуанъи смотрел на портрет — на того, чьи гордые брови остались неизменны даже в краске.   — Раз не суждено быть похороненными вместе… Чжао Куанъинь, в следующей жизни — найди его. Будда говорит о причинах трёх жизней. Одна лишь Лючжу плыла на маленькой лодке по широкой реке. Вода текла, как время. Она крепко сжимала в руках шелковую ленту, оставленную им когда-то. На ней были выведены кровью два иероглифа — последнее, что он написал в жизни:   «Живи».  Она повернулась лицом к югу, и, неся с собой их веру, наконец вернулась в Цзяннань. «Скажи, сколько скорби может быть в сердце?  Ровно столько, сколько воды в реке весной — она течёт на восток». Жизнь — пустая мечта.   Но в этой мечте луна всё так же светит, его черты всё так же ясны. Белые руки, как снег. Изумрудные одежды, что покорили империю. Лёгкая улыбка — и снова третий месяц в Цзяннани, цветочные лепестки кружатся в воздухе. Лючжу плыла по реке Циньхуай, разжала пальцы — и смотрела, как тот самый шёлк, что когда-то ослепил три тысячи ли, медленно погружался на дно. В юности — золотой дворец, пышные узоры на стене, он поднимал руку в одеждах ночного дождя, и весь мир замирал.   Его кости, его душа — всё стремилось обратно в Цзяннань. «Ты пробовал на вкус цветы персика?   Горько». В день похорон Ли Цунцзя стояла ясная погода. Ни ветра, ни дождя.   Чжао Гуанъи стоял на башне Сюньдэ, глядя вдаль — на облака, плывущие над девятью областями. «Чьи рукава развеваются в ветру, кто пьёт вино из тысячи золотых кубков? Благородные чаши, смех, веселье». На вершине власти он наконец оказался в центре всей Империи, дарующей милость народу. В небе закружились белые ленты — не разобрать, то ли это снег, то ли пепел с похорон. На краю Поднебесной он одним взглядом мог охватить тысячи лет истории. Чжао Гуанъи протянул руку, раскрыл пальцы — всё небо, вся земля были в его власти.   Но вдруг сжал кулак до боли. В желудке резануло.   Он вспомнил: что кто-то жёг для него полынь, что кто-то похлопал его по плечу и сказал:   — Это моя вина, брат. Государство погрузилось во мрак. Теперь он остался один. Даже Ли Цунцзя израсходовал последние силы, чтобы выполнить обещание — встретиться с ним в ночь Ци Си. После ухода того, чья фигура слилась с дождливой дымкой, в этом мире больше никто не знал, кто он на самом деле. Пальцы сжимают пустоту — и разжимаются.   Пустота. Всё — пустота. Далёкие горы и реки, солнце и луна — он лишь жалкий человек на городской стене.   Никто не знает, кто он.   Всю искренность, что мог получить, он сам уничтожил. Он думал, что доброта Чжао Куанъиня предназначалась тому мёртвому мальчику.   Но на самом деле Чжао Куанъинь всё знал.   Он искренне хотел быть добр к нему.   Он считал его своим младшим братом. Вот почему в день его восшествия на престол Ли Цунцзя прислал свиток белой бумаги — и только четыре иероглифа:   «Вечное молчание гор и рек».  Это были последние слова его отца, произнесённые перед смертью в Южной столице.   Четыре иероглифа — итог всей жизни.   «Это не твоя история. С самого начала она не имела к тебе отношения». — Отменить приём на три дня, — холодно бросил Чжао Гуанъи. Спустя многие годы, в пятом поколении от Чжао Гуанъи родился Чжао Цзи — император Хуэй-цзун, прославившийся своим литературным даром и каллиграфией в стиле «шоуцзиньти» — прямом, изящном, лёгком, как крылья птицы.  В одиннадцатом месяце тысяча сто двадцать шестого года войска Цзинь двинулись на юг, взяли Бяньцзин. Император Цзинь Ванъянь Шэн приказал похитить Хуэй-цзуна и удерживать его в плену. На его запястье — слабый след родимого пятна, появившегося ещё при рождении. Как шрам, косо пересекающий кожу. Вдали, сквозь бушующие пески и пепел войны, кто-то стоит, лицом к ветру. Увидев этот след на руке, он улыбается — дерзко, свободно. «В первый месяц года, если влюблённые выпьют этот отвар, то даже в следующей жизни они узнают друг друга по аромату персика…» Государство пало. Десятки тысяч смертей. Теперь потомки Чжао Гуанъи платят за это. Тот, кто в прошлой жизни стоял с высоко поднятой головой, ничуть не изменился — всё с той же гордостью, с тем же огнём в глазах, он протягивает руку: «Наконец-то я снова нашёл тебя». «Вечная тишина». «Вечное молчание гор и рек».  *** Конец основной истории.  *** Слово автора.  Извините, что вернулся поздно… Только сейчас смог обновить…   Наконец-то… закончил…  (слёзы). На самом деле это удручающее произведение. Не трагичное, а скорее — грустное.   Самое сильное потрясение — в самом конце.   Поэтому не буду много говорить. *** 虞美人·山河永寂  春花落尽秋月冷，   故国归梦无踪影。   小楼风起又经年，   谁记当年执手立阑干？   雕栏空对江南雨，   朱颜尽改人终去。   问君此恨几时休？   一江春水向东流，不回头。   君去楼空花自谢，   孤鸿影没青天夜。   金杯酒冷帝王家，   唯有寒梅开在旧檐牙。   来生若得重相见，   莫问前尘与恩怨。   只道春风识旧颜，   依旧含笑立花间。   山河寂寂月如霜，   千载悲欢尽入江。   一别人间无再会，   唯余夜雨打回廊。 *** «Красавица Юй»  Вечное молчание гор и рек  Когда весенние цветы опали, осенняя луна остыла,   О родине не снится даже во сне.   В павильоне снова дует ветер — прошёл ещё год,   Кто помнит, как мы когда-то стояли у перил, держась за руки? Резные перила смотрят на дождь Цзяннани,   Лица тех, кто был, уже не те — и человека больше нет.   Скажи, когда утихнет эта боль в сердце?   Река весенней воды течёт на восток —   И не возвращается. Ты ушёл — павильон пуст, цветы вянут сами.   Одинокий журавль исчезает в ночном небе.   В императорском доме вино в золотой чаше остыло,   Лишь старый сливовый цвет расцвёл под карнизом, как прежде. Если в следующей жизни мы встретимся вновь,   Не спрашивай о прошлом, о грехах и обидах.   Скажи лишь: «Весенний ветер узнал твоё лицо» —   И ты снова улыбаешься среди цветов, как тогда. Горы и реки молчат в вечной тишине,   Луна — словно иней над тысячелетними скорбями.   Прощание в этом мире — навсегда.   Только ночной дождь стучит по пустому коридору. *** Примечание переводчика.   Основные факты о Ли Юе — последнем императоре Южной Тан Имя при рождении: Ли Цзюнь (李煜, Lǐ Yù)   «Юй» — его императорское имя; ранее — Ли Цунцзя 李從嘉  Императорское имя: Император Хуэй (后主, Hòu Zhǔ) — «Последний государь»   Период правления: 961 — 975 гг.   Династия: Южная Тан (南唐, Nán Táng)   Рождение: 7 февраля 937 года, столица Цзиньлин (совр. Нанкин)   Смерть: 15 августа 978 года (в возрасте 41 года)   Место смерти: Столица Северной Сун, Бяньцзин (совр. Кайфэн)   Причина смерти: Отравлен по приказу императора Сун Тайцзун (Чжао Гуанъи)   Похоронен: Предположительно — в районе Бяньцзина, точное место неизвестно   Титул после падения: Вэймин-хоу (违命侯, Wéi Mìng Hóu. Маркиз Непокорный) — насмешливое прозвище от победителей Исторический контекст: Южная Тан Государство Южная Тан — одно из десяти царств периода Пяти династий и десяти царств (907–979).   Располагалось в южном Китае: территория современных провинций Цзянсу, Цзянси, Аньхой, Фуцзянь.   Столица — Цзиньлин (Нанкин).   Южная Тан считалась самым культурно развитым государством того времени. Ли Юй — император и поэт Один из величайших поэтов в истории Китая   Известен как «император-поэт» или «последний поэт-император».   Его стихи в жанре ци (词) считаются вершиной китайской лирики.   Темы: любовь, красота, тоска, утрата, смерть, природа, падение империи. Стиль поэзии   Ранние стихи: чувственные, эротические, о жизни при дворе, любви к наложницам, особенно «к великой и малой Чжоу».   Поздние стихи «после пленения»: глубокая меланхолия, тоска по родине, раскаяние, философские размышления. Знаменитое стихотворение:   虞美人·春花秋月何时了   «Когда же кончатся весенние цветы и осенние луны?   Сколько прошло, уже не счесть…»   Написано за несколько дней до смерти.   Считается его последним стихотворением, вызвавшим приказ об отравлении. Правление и падение: Не политик, а поэт.   Ли Юй не хотел быть императором. Он был шестым сыном, но стал наследником после смерти старших братьев.   Увлекался поэзией, музыкой, буддизмом, живописью, а не военным делом.   Пытался сохранить независимость, платя дань Сун, но не готовился к войне. Вторжение Сун: В 974 году император Сун Чжао Куанъинь начал войну против Южной Тан.   В 975 году столица Цзиньлин пала.   Ли Юй сдался без боя, сложив оружие перед воротами храма. Пленение: Был доставлен в столицу Сун — Бяньцзин.   Получил насмешливый титул «Вэймин-хоу» (Маркиз Непокорный).   Жил под надзором, но ему разрешали писать стихи. Последние годы и смерть: Прожил в плену 3 года (975–978).   Продолжал писать стихи, полные тоски по родине.   В 978 году написал стих «Юй Мэйжэнь» («Красавица Юй»), в котором вспоминал свою утраченную империю.   Чжао Гуанъи (император Тайцун), брат Чжао Куанъиня, приказал отравить его.   Смерть наступила после приёма вина с ядом «Чаосянь сань» (牵机散) — вызывал судороги, при которых тело сгибается, как ткацкий станок («тянущий станок»).   Умер в мучениях, в возрасте 41 года. Интересные факты Музыка и танцы:   Он лично создавал музыку и танцы. Его жена, великая Чжоу, танцевала в знаменитом «Танце радужных одеяний и перьевых шлейфов» (霓裳羽衣舞), который он восстановил. Религия:   Глубоко увлечён буддизмом, строил храмы, приглашал монахов, считал себя «послушником при дворе». Имя «Юй» (煜):   Означает «сияющий», «светящийся» — но его жизнь была полна тьмы. Слепота:   В некоторых легендах и фанфиках его изображают слепым, но исторически — он не был слепым. Это художественное дополнение, символизирующее «слепоту» к политике. Цвет «Тяньшуйби» (天水碧):   Шелк этого цвета стал символом его двора. По легенде, придворные шли под дождём, и шелк стал этого цвета — он был признан благородным. Влияние на культуру:   Его стихи изучают в школах Китая, Японии, Кореи.   Он — герой множества романов, опер, фильмов, фанфиков. Краткое резюме: Ли Юй — не был великим правителем.   Но он стал великим поэтом.   Он потерял империю, но сохранил душу.   Его стихи — это плач о красоте, утраченной войной,   это голос человека, который любил слишком сильно, чтобы править,   и слишком талантлив, чтобы быть забытым. Его наследие В литературе:   Один из величайших мастеров жанра ци (词). Его стихи — образец эмоциональной силы и художественной простоты. В культуре:   Символ трагического поэта, пленённого императора, любви, что сильнее власти. Цитата о нём:   Если бы он не был императором, он мог бы стать великим поэтом.   Но именно потому, что он был императором, его стихи стали бессмертными. *** Примечание переводчика.   Подробные исторические факты об императоре Хуэй-цзуне (Чжао Цзи) — 8-м императоре династии Сун, известном как великий художник, поэт и каллиграф, чьё правление закончилось катастрофой. Основные факты об императоре Хуэй-цзуне (Чжао Цзи) Имя при рождении: Чжао Цзи (赵佶, Zhào Jí)   Императорское имя: Император Хуэй-цзун (徽宗, Huīzōng)   Период правления: 1100 — 1125 гг.   Династия: Северная Сун (北宋, Běi Sòng)   Рождение: 7 февраля 1082 года   Смерть: 4 июня 1135 года (в плену, в Маньчжурии)   Место смерти: Восточная Цзинь (совр. провинция Хэйлунцзян, Китай)   Титул после отречения: Государь Да (道君皇帝, «Император-даос»)   Похоронен: Предположительно — в могиле в Маньчжурии; останки не найдены Художественный талант и культурное наследие Создатель стиля шоуцзиньти (瘦金体)   Уникальный стиль каллиграфии: тонкие, прямые, резкие штрихи с сильным нажимом.   Напоминает выгравированные линии, часто сравнивают с «иглами» или «крыльями птиц».   До сих пор используется в китайской типографике и изучается как образец мастерства. Выдающийся художник   Мастер жанра гуохуа (традиционная китайская живопись).   Любимые темы: цветы и птицы (尤其是花鸟画, хуа няо хуа), особенно сливы, журавли, фениксы.   Считается, что он лично создал более 200 картин, многие из которых хранятся в Национальном дворце в Тайбэе и Государственном музее Китая. Покровитель искусств   Основал Императорскую академию живописи, где художников оценивали по уровню поэтичности и мастерства.   Ввёл экзамены для художников наравне с конфуцианскими чиновниками.   Собрал одну из крупнейших библиотек в истории — более 100 000 свитков. Литературное творчество   Писал стихи в жанре ци (词) — лирическая поэзия с музыкальной формой.   Его стихи полны образов природы, тоски, одиночества — особенно в поздние годы. Архитектура и дворцы Сад Сыньхуэйюань (艮岳, Гэнь Юэ)   Грандиозный императорский сад в столице Бяньцзин (совр. Кайфэн).   Построен как «маленький мир», с горами, озёрами, павильонами, редкими животными и растениями.   Считался чудом света, но стоил огромных средств — стал одной из причин недовольства народа. Политическое правление и падение Слабый правитель   Увлечён искусством, даосизмом, медитациями, а не управлением государством.   Делегировал власть коррумпированным чиновникам, включая Цай Цзиня, Ван Фу и других — «Четыре злодея эпохи Сюньси». Внешняя политика   Союз с цзиньцами (джурчжэнями) против ляо (киданей) — стратегическая ошибка.   Цзинь, уничтожив Ляо, повернулись против Сун. Осада и падение Бяньцзина   1126 год — цзиньцы впервые осадили столицу.   1127 год — город пал.   Это событие вошло в историю как «Катастрофа Цзинькан» (靖康之变). Пленение императора   Чжао Цзи и его сын Цяньхуань (бывший император Цинь-цзун) были взяты в плен.   Вместе с ними — семьи, чиновники, ремесленники, сокровища.   Их увезли на север, в Маньчжурию — в город Упин (五国城). Последние годы и смерть В плену он прожил 9 лет (1127–1135).   Продолжал писать стихи и каллиграфию, часто о тоске по дому.   Умер в 1135 году в возрасте 53 лет.   По легенде, перед смертью сказал:   «Я был хорошим художником. Но я был плохим императором». Интересные факты Даосский император: принял даосизм как государственную религию, присвоил себе духовный титул «Император-даос».   Любил необычные камни: приказал собирать редкие «писчие камни» (太湖石) со всего Китая для сада.   Не хотел быть императором: был шестым сыном императора Шэнь-цзуна, не был наследником, но стал императором после смерти бездетного брата.   Его стиль шоуцзиньти до сих пор используется в китайских шрифтах, включая цифровые шрифты в интернете.   Его правление часто называют «золотым веком искусства, но началом конца Сун». Наследие Культурное:   Его вклад в искусство огромен. Он поднял китайскую живопись и каллиграфию на новую высоту. Историческое:   Его правление стало символом трагедии, когда красота и власть идут врозь. В культуре:   Он — герой многих романов, фильмов, опер и фанфиков. Часто изображается как поэт в плену, падший император, трагический художник. Краткий итог: Чжао Цзи — император Хуэй-цзун — один из самых талантливых, но и одного из самых трагических правителей Китая.   Он создал шедевры, которые живут до сих пор.   Но он потерял империю.   Он был художником, попавшим на трон.   А судьба не прощает таких ошибок.