Вечное молчание гор и рек (история Ли Юя) «The Eternal Silence of Mountains and Rivers»

Один из дней в павильоне Тань. Мир этот — как мимолётное облако. В тишине слышны отзвуки музыки, будто доносящиеся с девяти небес. Кто-то без колебаний крепко сжал руку другого — словно в тот день в Цзяннани пошёл снег, и лишь двое остались под ним, оставив след в белом безмолвии. Лёд покрыл реку Циньхуай; гора Фэнхуан была окутана снежной пеленой. Они, крепко держась за руки, вместе смотрели на летящие снежинки над Цзяннанью — на эту тихую, тёплую сторону мира, где каждая снежинка будто растаяла в сердце. Он опустил взгляд. Шрам от меча постепенно скрывался под снегом. С лёгкой тревогой он наклонился, пытаясь разглядеть знаки, вырезанные когда-то от боли. Пальцы коснулись снега — но он оказался не ледяным, а тёплым, почти горячим. В этот миг реальность словно исказилась: снег вдруг превратился в кроваво-алую пелену, раскинувшуюся повсюду — в цвет цветущей сливы. Он резко проснулся. Музыка во сне затихла. Он открыл глаза. А над головой — тёмные узоры на сандаловом потолке. Вглядываясь, он увидел: в волокнах древесины проступали силуэты ветвей сливы — будто призраки былых дней. Ещё было раннее утро. Утренний туман не рассеялся, но свет уже предвещал ясный день. В павильон Тань проникали первые лучи — тонкие, как шёлк. За лёгким балдахином на ложе кто-то слегка шевельнулся и приподнялся. Он уже видел почти ясно. Сон прошёл, но холод снова пронизывал кости. У него всегда было слабое здоровье, особенно он был чувствителен к холоду. Он потянулся за лисьей шубой: — Лючжу? Только проснувшись, кровь плохо циркулировала. Мучительный кашель сжал горло. Он поморщился, спрятался под пушистой шубой, сидя в углу ложа. Волосы ещё не были собраны — они рассыпались по плечам. Сквозь балдахин он увидел — дверь приоткрылась. Но вошла не Лючжу. Перед ним — фигура в ярко-жёлтом одеянии, тихо ступавшая внутрь. Он молчал, не желая заговаривать первым. Он сел, опустив глаза: — Чай. Человек не произнёс ни слова. Подошёл, налил чай, проверил температуру — тёплый, не обожжёт. Убедившись, что чай безопасен, подал его. Он интуитивно протянул руку — но он схватил его ладонь, бережно удерживая в своих пальцах: — Ты так рано проснулся? Он видел, как тот приближается, но не реагировал — просто держал чашу и позволял ему смотреть. — Сегодня Его Величество тоже поднялся рано, — сказал он ровно. — Но время принимать лекарства ещё не пришло. Слегка наклонив голову, он сделал глоток. Спрятавшись под шубой, он заметил, как на лице другого появилась улыбка — тёплая, почти нежная. — Прошлой ночью я не спал из-за государственных дел, и утром тоже не удалось отдохнуть. Заглянул посмотреть на тебя. С этими словами он, не церемонясь, сел на край ложа и смотрел на него. Ли Цунцзя изначально был безразличен, но, увидев, что он не отводит взгляда, начал бояться — вдруг Чжао Куанъинь заметит дрожь в его глазах, следы сна о Цзяннани. Он потянулся, чтобы найти шёлковую ленту. Но Чжао Куанъинь накрыл его руку и, приложив усилие, притянул к себе. Увидев бледное лицо, он слегка нахмурился, но затем улыбнулся: — Ты весь холодный. Давай согрею. Господин Хоу, немного отдохни. Ли Цунцзя было лень говорить. Он закрыл глаза и прижался к его плечу. Тепло его тела было слишком соблазнительно. Как только он начал согреваться, по всему телу разлилось приятное тепло. Он даже тихо засмеялся, уткнувшись в Чжао Куанъиня. Чжао Куаньинь почувствовал, что сегодня Ли Цунцзя был спокоен. Взглянув на его лицо, он увидел: цвет кожи начал возвращаться. «Значит, есть надежда», — подумал он. Нарочно плавно перекатившись на бок, он потянул его за собой на ложе. Под длинным серебристым мехом лисы черные волосы рассыпались по постели. Он крепко обнял Ли Цунцзя, не отпуская, а кончики волос сами собой обвились вокруг его пальцев. Конечно, этот холодный человек тут же недовольно поднял голову, пытаясь отстраниться:   — Отпусти. Глубокие, тёмные зрачки. Волосы растрепались после этой борьбы, падая на лицо. Но Чжао Куанъинь не отпускал. Его тон — высокомерный, вызывающий, заставлявший этого бледного человека задохнуться от злости:   — Не отпущу. Что ты сделаешь? Он дунул, и лёгкий выдох рассеял пряди с бледного, как нефрит, лица Ли Цунцзя. Тот видел, как глаза Чжао Куанъиня насмешливо прищурились — явно нарочно. Ли Цунцзя в полном отчаянии отвёл взгляд, смотря куда-то за его спину. Вспомнился сон о снеге в Цзяннани — и внезапно охватило чувство вины. Не раздумывая, он потянулся к нему, крепко обнял и не отпустил. Чжао Куанъинь явно удивился. Ли Цунцзя улыбнулся про себя, но голос остался ровным, без малейшего волнения:   — Ваше Величество трудились всю ночь. Если не устали, то так и останемся. — Устал. Поэтому и отдыхаю. Ли Цунцзя собирался ответить: «Тогда почему бы не отдохнуть в своих покоях?» — как тот наклонился, прижавшись губами к его губам. Ярко-жёлтые одежды закрыли всё поле зрения. Дыхание перехватило, он ничего больше не видел. Руки придавили, он не мог пошевелиться. Пытался подняться — но Чжао Куанъинь навалился сверху ещё сильнее. Сопротивление вывело его из себя. Его рука проникла под серебристую шубу. Ли Цунцзя только что проснулся — на нём были лишь простые белые нижние одежды. Его рука скользнула под них — и коснулась ледяной кожи. — Всё ещё такой холодный… — пробормотал он, вздохнув. Его ладонь ласково, с тревогой провела по бледному, как нефрит, боку. Ли Цунцзя дрогнул мгновенно, резко оттолкнул его:   — Почему бы тебе не вернуться и не отдохнуть? Не надо… — А-а! — вырвался у него вскрик, когда Чжао Куанъинь снова коснулся чувствительного места у поясницы. Чжао Куанъинь тихо рассмеялся. Он знал — прикосновения к этому месту Ли Цунцзя не выносил. Тот инстинктивно отпрянул, пытаясь отстраниться, но движение потянуло за собой серебристую шубу — и та вздрогнула волной, как рябь на воде. Чжао Куанъинь мгновенно схватил его руку и вновь притянул к себе:   — А разве я здесь не отдохну?.. Ещё рано. Даже Лючжу, наверное, не встала. Никто не помешает. Нижние одежды растрепались. Ли Цунцзя всегда был худым — рёбра и плечевые кости проступали чётко, как вырезанные из слоновой кости. Эта фраза вдруг вызвала в нём вспышку гнева.   — Чжао Куанъинь! Что ты хочешь этим сказать? Разве этот павильон Тань — место, где меня баловали твоей милостью? Чжао Куанъинь тяжело вздохнул и прижался губами к его шее:   — Не надо всё понимать так ясно… Ты сам себя мучаешь. Тревожишь душу, сердишься — и тебе снова становится хуже. Он поднял запястье Ли Цунцзя, поцеловал его. На коже ещё виднелся бледный след старой раны. В глазах Чжао Куанъиня мелькнуло сожаление:   — В тот день я действовал в гневе… Какие прекрасные запястья… Он снова и снова гладил кожу, будто пытаясь стереть прошлое. Но Ли Цунцзя вдруг вспомнил тот день — как пытался вырваться, как Чжао Куанъинь держал его, не отпуская. Тогда на императорской короне задребезжали золотые подвески с нефритовыми углами. Ли Цунцзя в ярости рванул руку — и тонкая цепочка оцарапала кожу, оставив на ладони тонкую полоску крови. Увидев кровь, Чжао Куанъинь взвыл от ужаса. Он сорвал с головы корону и швырнул её на пол. Золото и нефрит покатились по доскам, но он даже не взглянул. Ни одно сокровище не имело значения. Он тут же потянулся к руке Ли Цунцзя:   — Цунцзя… Не двигайся. Другая рука тем временем скользнула ниже. Ли Цунцзя замер — он действительно не осмелился пошевелиться. Чжао Куанъинь нежно прильнул губами к царапине, втягивая в себя едва заметную струйку крови. Но даже этот крошечный след пугал его до дрожи. Он не мог больше видеть кровь Ли Цунцзя. Воспоминание о Цзяннани, о том, как этот бледный, хрупкий человек кашлял кровью в залах императорского дворца, до сих пор преследовало его по ночам. Те дни были полны ужаса — и он не хотел, чтобы они вернулись. Дыхание Ли Цунцзя стало тяжелее. Его руки сами собой потянулись к животу Чжао Куанъиня, раскрыв кромки нижних одежд. Тот вдруг подумал: как же удивительна земля Цзяннани? Как эта вода и воздух рождают таких совершенных людей — с телами, будто выточенными небесами. Каждое движение плеча, каждый изгиб — предел изящества. Это зрелище сводило с ума. — Цунцзя… — шептал Чжао Куанъинь, снова и снова произнося его имя.   Он видел, как тот робко пытался отстраниться, будто стыдясь этой близости. Рана на руке была пустяковой, но Чжао Куанъинь был напуган по-настоящему. Боялся, что стоит сказать что-то не то — и Ли Цунцзя снова поранит себя. Краем глаза он заметил шёлковую повязку, которую Ли Цунцзя обычно носил на глазах. Он поднял её... Ли Цунцзя, увидев его движение, не подал виду, что удивлён. Он лишь смотрел, как Чжао Куанъинь брал его руку и поднимал повязку. Дыхание участилось. Этот бледный, гордый человек инстинктивно хотел отстраниться — но понимал: нельзя, чтобы тот заподозрил, что он видит. Он напрягся, оставаясь неподвижным, пока Чжао Куанъинь поднял его руку и обвил её лентой. — Чжао Куанъинь, ты… — вырвалось у него. В этот момент колено Чжао Куанъиня скользнуло между его ног — и жар вспыхнул мгновенно. Тот, кто всегда держал власть в руках, теперь с довольной усмешкой скрепил обе руки Ли Цунцзя над головой, cвязав их одной лентой: — Слушайся… Ты ничего не видишь. Не трепыхайся, не поранишься. Ли Цунцзя сдерживался изо всех сил, но вдруг рванулся: — Чжао Куанъинь, отпусти меня! — Я не унижаю тебя… Поверь мне, хорошо? — прошептал Чжао Куанъинь, пальцами легко расправляя нижние одежды. Серебристая лисья шуба осталась вокруг них, словно ограда от мира. — Чжао Куанъинь! — начал Ли Цунцзя, но следующие слова застряли в горле. Его руки были связаны, он не мог пошевелить ими. Он хотел снова закричать — но жар, который растекался по телу от прикосновений, лишил его способности думать. — Поверь мне… Это не для того, чтобы унизить. Поверь мне, Цунцзя… — шептал Чжао Куанъинь у самого уха, продолжая двигаться над ним. Ли Цунцзя замер. Даже дышать боялся. — Поверь мне… Только один раз… Хорошо? Такого — быть связанным, беспомощным, уязвимым — с ним никогда не было. Никто никогда не осмеливался. Только он. Тот, кто держал в руках небо и землю. Когда-то он сказал: «Мне нужна твоя страна» — и получил её.   Сегодня он сказал: «Мне нужен ты» — и не допустил отказа. Ли Цунцзя дрожал. Тепло над ним было слишком сильным — он слишком привык к нему, слишком нуждался. И снова и снова звучало одно и то же:   «Поверь мне… Отпусти всё… Отдайся мне…» Глубокие, как бездна, глаза Чжао Куанъиня смотрели на него — завораживали, гипнотизировали. И наконец, в тишине, он дал согласие. Не словом — кивком. Чжао Куанъиню хватило и этого. Он тут же вновь коснулся чувствительного места у поясницы, зная его слабость. Ли Цунцзя прикусил губу, закрыл глаза. Над ним тяжело дышал человек, чьё дыхание касалось его лица. Пальцы скользнули по щеке, по шее, по груди — а губы прильнули к уху. Температура тела взлетела до немыслимой высоты. Чжао Куанъинь провёл пальцем по нижней части живота, насмешливо, с вызовом: — Только теперь начал согреваться… А если потом снова остынешь — что тогда? — Ты… А-а! Чжао Куанъинь! — вырвался стон. Рука двигалась вверх и вниз. Ли Цунцзя пытался отстраниться, но его талия была под ладонью Чжао Куанъиня — особенно чувствительная, особенно уязвимая. — Отпусти… Чжао Куанъинь… Последний возглас застрял в горле — почти стон, почти шёпот, почти мольба. Чжао Куанъинь опустил взгляд на его живот, на ритмичные движения грудной клетки. У него вырвался долгий, глубокий вздох. На коже всё ещё виднелись шрамы. — Цунцзя… — Цунцзя… Эти шрамы… Всё это — моя вина… Кончиками пальцев он лишь едва касался кожи под грудью Ли Цунцзя. Это почти неощутимое прикосновение сводило с ума. Ли Цунцзя наконец не выдержал — стон сорвался с губ. Хотел оттолкнуть его, но руки были связаны лентой, он не мог пошевелиться. Оставалось только терпеть. — М-м… Пальцы Чжао Куанъиня медленно скользили по всему телу.   — Холодно? Он старался покачать головой. Волосы прилипли к влажным щекам — на лбу выступил мелкий пот. Рука Чжао Куанъиня медленно двигалась к спине. Воздух наполнился тонким, сладковатым ароматом сандала — запах, странный и глубокий, будто исходивший из самой души. Ли Цунцзя редко бывал таким — мягким, беспомощным, прижатым к чужому телу, не в силах пошевелиться. Длинные волосы рассыпались по плечам. В этой слабости — странная прелесть. Он медленно развел руки, насколько позволяла повязка, и обвил шею Чжао Куанъиня. Затем резко дернул его вниз — почти в гневе. — У-у… Губы сжались в поцелуе, зубы впились в плоть — это всё, что он мог сделать в ответ. Тело напряглось. Он ясно чувствовал, как пальцы Чжао Куанъиня проникали внутрь. Брови мгновенно сошлись от боли. — Назови меня… «Инь»… — шептал Чжао Куанъинь. Его пальцы внутри не спешили выйти — наоборот, провоцировали, двигались, заставляя Ли Цунцзя инстинктивно отстраняться. Но тут не было места побегу. На этом узком ложе всё превратилось в немую песнь страсти — обрывки слов, незаконченные фразы.   — Цунцзя… Назови меня «Инь»… *** Примечание переводчика.  赵 (Zhào)— фамилия   匡 (Kuāng)— второе имя   胤 (Yìn) — третье, личное имя, именно его он просит использовать Значение: «потомство», «наследие», «продолжение рода» Это имя с глубоким символическим смыслом. В древнем Китае личное имя (名 míng) использовалось только близкими — родителями, супругами, очень редко — друзьями.     Обращение по личному имени — высшая степень близости.  *** Он молчал. Чжао Куанъинь мягко гладил его по волосам, будто ребёнка — чистые черты лица, тихий взгляд. Воздух густел от сандалового аромата. Его голос становился ещё убедительнее, ещё нежнее — и в этот миг он слегка двигал бёдрами: — Скажи моё имя… Прошу… Ли Цунцзя медленно открывал глаза. Глубокие, как тьма, зрачки расплывались. Мокрые пряди прилипали ко лбу, на них непрерывно падали долгие, тягучие поцелуи. И наконец — слово: — И… Инь… Снаружи утро набирало силу — свет с каждым мгновением становился ярче. Но в этом павильоне Тань — другой мир. Здесь царил жар, переплетённые тела, дыхание, слившееся в одно. На бледной, худой руке — белая шёлковая лента. Под ней — следы, тёмные, как память. С каждым движением они проступали сильнее, особенно на ключицах. Чжао Куанъинь замер, восхищённый. Он обожал эту хрупкость, эту тонкую красоту — каждый изгиб тела, каждую кость, будто выточенную небесами. Услышав, как Ли Цунцзя шептал его имя, он не выдержал. Из горла вырвался хриплый звук — и он, словно обезумев, прижал его к ложу, с силой почти разрушающей, вплетая пальцы в его волосы. Тело Ли Цунцзя внезапно замерло — как жемчужина, застывшая в волне. Чжао Куанъинь тут же накрыл его губы поцелуем. Крик задохнулся в горле. Когда он входил, Ли Цунцзя не мог расслабиться. Его тело сопротивлялось, но Чжао Куанъинь осторожно приподнимал его верхнюю часть, покрывая шею, плечи, грудь мелкими, жадными поцелуями. «Тело к телу, плоть к плоти — и кажется, будто узоры кожи врезаются друг в друга навеки». Он не мог сдержаться. Держал его так крепко, будто боялся — мгновение, и всё рухнет. Будто если отпустит, исчезнет этот хрупкий мир. На шелковом ложе волосы сплетались в чёрный узор — как лепестки сливы, брошенные в бездну. Сандал — его душа, его кость. Аромат становился гуще, тяжелее, окутывал их, не давая ни единого шанса на отступление. Чжао Куанъинь продвигался вперёд — шаг за шагом, без пощады. Ли Цунцзя чувствовал, как жар в теле Чжао Куанъиня поднимался, обжигал изнутри, но в ответ сам проявлял упрямство. Боль — тупая, глубокая — была нестерпима, но он только крепче обхватывал его за плечи и не отпускал. Если бы мог отпустить — давно бы отпустил.   Но он не мог.   Иначе бы не оказался здесь.   Не дошёл бы до этого. Он видел безумие в глазах Чжао Куанъиня — и сердце сжималось от горечи. Постепенно всё тело охватывала странное, почти парализующее онемение — и только в его власти оно превращалось в пробуждение. Зимнее утро.   Но здесь — жар, такой сильный, что слёзы сами катились по щекам. Каждый раз, когда они так близки, он плакал.   О ком? О себе? О нём?   О том мгновении, когда всё забывалось — и он позволял себе быть собой. Ли Цунцзя опускал лицо на его плечо, пряча мокрые глаза. — Инь… Руки не двигались. Тело — в его власти, пульсировало, не зная усталости. Но в этот миг — он чувствовал покой. Больше не нужно быть кем-то.   Не нужно держать на себе взгляды мира.   Не нужно быть поэтом, императором, символом. Он — просто человек.   Просто Ли Цунцзя. Перед ним можно слегка сдаться.   Можно быть слабым.   Можно не притворяться. И эта слабость — освобождение. Жар, как наводнение, разливался от живота по всему телу — и он не мог сдержать стон. Чжао Куанъинь одной рукой поддерживал его спину, не прекращая движения. Другой — нежно поднимал его лицо. Какая красота.   Какие сдержанные, глубокие глаза. Он целовал ресницы, одну за другой — будто старался запечатлеть каждое мгновение. «Ты мой. Ты весь — мой». Он ревновал даже к той улыбке, с которой Ли Цунцзя впервые держал в руках цветущий пион. Дыхание Ли Цунцзя — обрывки, почти не существующие. Он цеплялся за волосы на затылке Чжао Куанъиня, дрожал — дрожал так, что казалось, вот-вот разлетится на части. На его бледной коже — следы, оставленные этой жадной, одержимой любовью. Внезапно Чжао Куанъинь прильнул к нему, опуская обратно на ложе. Оба не выдерживали — стон вырывался одновременно. Хриплый, глубокий голос Чжао Куанъиня звучал почти виновато: — Тс-с… Он осторожно гладил его, успокаивал: — Расслабься… Не надо себя мучить. Это тепло — как яд, как наслаждение, как пытка. Оно проникало в кости, сводило с ума, разрушало разум. — Я не хочу тебя ранить… Цунцзя… Я никогда не хотел причинять тебе боль. Просто… я не могу отпустить. В последние мгновения его дыхание становилось тяжёлым, почти угрожающим. Он прижимал Ли Цунцзя к себе с такой силой, что тот не мог сдержать слёз. — Я не хочу тебя ранить… Ни сейчас, ни когда-либо.   Я хочу сохранить тебя.   Хочу, чтобы ты был рядом.   Хочу праздновать с тобой Ци Си.   Хочу, чтобы мы год за годом смотрели, как падает снег. — Ли Цунцзя… Имя, произнесённое таким голосом — голосом, не допускающим отказа — заставляло его плакать. Последнее, что он чувствовал — это объятия, крепкие, как клетка, как клятва.   Он не отпустит.   Никогда. Рука Чжао Куанъиня ясно чувствовала, как Ли Цунцзя содрогался — его изящно изогнутое горло слегка запрокидывалось назад, очерчивая линию, прекрасную, как картина. В этот миг он будто хотел вобрать его целиком, слиться до полного растворения. На растрёпанном шёлковом ложе переплетались не только тела, но и чувства — противоречивые, безымянные, но предельно ясные. В момент высшего напряжения Ли Цунцзя внезапно увидел — Цзяннань в третьем месяце. У берегов Циньхуай цветы распускались, бабочки кружили в танце, с ветвей доносилось пение соловьёв. Туманный дождь, как размытая тушь на свитке, окутывал землю. У каменного моста — силуэт в бледно-изумрудном одеянии. Весна в расцвете. Три тысячи ночей дождя не сравнить с этой чистотой, будто душа омыта до самого света. Он стоял спокойно на мосту Циньхуай, глубокие, как вечность, глаза — такие же, как и прежде. Тихо открывал уста, и в воздухе будто звучали строки: «Перед двором — дерево из нефрита, Перед зеркалом — драгоценная трава. В прошлом году цветы не старели, В этом году луна снова кругла. Пусть не будет утрат, Пусть луна и цветы Подарят нам вечную юность — Что хранят для нас небеса». Издалека появлялась фигура, идущая сквозь алую рощу персиковых деревьев. Её появление будто рассеивало тьму, принося ясность в мир. Медленно приближалась к берегу, к мосту. Легко приподняла брови — и видела на мосту того самого человека в изумрудном, с мягким взглядом, улыбающегося, как весенние цветы третьего месяца. Плыли по Циньхуай, держали в руках вино, пили без счёта. Тепло разливалось по телу, согревало пальцы. И тогда он понял — руки Ли Цунцзя — «не всегда были ледяными». Всё проходило. Оставалась усталость. Свет дня заливал покои. Чжао Куанъинь осторожно развязывал шёлковую ленту на руках Ли Цунцзя. Его пальцы ещё долго переплетались с его волосами — крепко, будто боясь потерять. Он тоже измучен — ночь без сна, страсть, тревога, любовь. Он берёг его лисьей шубой, чтобы тот не простудился. Дыхание Ли Цунцзя становилось ровным, тихим. Но руку не отпускал. Притягивал его к себе, прижимал к груди. Этот бледный, холодный призрак больше не сопротивлялся. Просто оставался в его объятиях, пряча лицо у шеи Чжао Куанъиня и погружаясь в сон. Пусть день начинается, пусть солнце встаёт. Ли Цунцзя знал только одно — «в этих объятиях есть тепло».  «Будто во сне, Чжао Куанъинь». Цзяннань — после разлуки. *** — Конец —