Вечное молчание гор и рек (история Ли Юя) «The Eternal Silence of Mountains and Rivers»

Узкая улочка Уйсянь, едва шире тропинки, оборвалась — и вновь перед глазами раскрылась зелень ивы. Река Циньхуай извивалась, втекая в город. Пройдя немного вдоль берега, оставляешь позади шумные кварталы с песнями и танцами и попадаешь в тихие деревенские окраины. Здесь — боковой ручей, прозрачный и холодный. Ни гулянок, ни пиршественных лодок не было на этом мелководье. Перед домом — чистый двор, небольшой, но аккуратный. Много лет прошло с тех пор, как стихли бедствия, как постепенно рассеялись тени наводнений. Тогда ещё не наступила национальная трагедия. Жители деревни, проходя мимо восточного двора, часто перешёптывались: — Конечно, у неё счастливая доля. Разве не говорили? Барышня-то из благородного рода, грамотная, воспитанная. Даже после бедствия — судьба свела её с фениксом. Старая пара в доме лишь улыбалась в ответ. Они слушали вести: с девочкой всё в порядке, в доме к ней относятся с большой заботой. Семья Чжоу — известные императорские родственники. Богатства они не жаждали, главное — чтобы девочка была в безопасности, чтобы больше не пришлось бояться за завтрашний день. Но кто мог подумать, что и на вершине феникса однажды начнёт рушиться небо? Сотни лет существования, три поколения рода Ли — и всё вдруг рухнуло в один день. Простые люди Цзяннани не понимали сложных политических игр, но чувствовали одно — горечь падения государства. Нынешний правитель Цзяннани не отличался воинственным размахом, но никто не мог упрекнуть его в пренебрежении к народу. Он заботился о покое своих подданных. Старшее поколение до сих пор рассказывало молодым о былой славе: о том, как воспитывали маленького принца, о его беспрецедентной милости при дворе. И потому казалось естественным считать его избалованным, самовлюблённым. Что он может понимать? Говорили, что в ночь падения столицы в башне Юйсяо всё ещё звучали песни и музыка. Вот почему он будто сам спровоцировал войну. Вот почему север не мог больше ждать. Но разве человеческая катастрофа не тяжелее природной? Казалось, ничто не изменилось. Всё так же моросил мягкий дождик, цвели весенние цветы — Цзяннань в третьем месяце, как и прежде. Река Циньхуай плавно втекала в Цзиньлин. Зелёные ивы у деревенского въезда снова склонялись к воде, и с них время от времени падали две-три капли дождя. Ни громов, ни знамений. Даже погода оставалась прежней — нежной, пьянящей, будто проникающей в самую кость. Прошло немало времени. Достаточно долго, чтобы затих плач, который по ночам раздавался в восточном дворе деревни. Императорскую семью увели на север. Кто станет теперь беспокоиться о судьбе одной служанки? Тысячи белых одежд — в тот год, в день Седьмого Седьмого, пришла весть о его смерти. В каждом доме одновременно взвилось траурное полотно. Без слов, по умолчанию. Возможно, где-то ещё жила злоба, возможно, оставалась обида за падение страны. Но все — повернулись лицом на север. В Цзяннани той ночью никто не спал. Осенью там не бывает холодно, но в душе каждого будто погас огонь. Многие склонились в поклоне к северу. Пока он был жив… казалось, что это и есть какая-то вера.   Неосознанная, тихая.   Но когда этот человек — Ли Цунцзя — действительно ушёл, многие впервые почувствовали, что потеряли нечто большее, чем империю. Человека, чьи движения были такими же мягкими, как весенний свет,   чьё присутствие будто растворялось в третьем месяце. Почему этот самый тихий, едва заметный силуэт стал для стольких людей опорой? Даже в тот день, когда видели, как он выходит из дворца с поднятыми руками,   никто не чувствовал такой тоски.   Но теперь — он исчез навсегда. Мир продолжался. Реки текли с севера на юг. Утро снова было прекрасно.   Циньхуай по-прежнему оглашала ночь музыкой и пением.    «Свеча гаснет, как метель в пустыне — снится возврат…   Хочу найти следы прошлого — но передо мной чужие лица…» Тихая, сдержанная мелодия повторялась дважды, трижды — и вдруг в воздухе расплылся аромат сандала. Больше не было Ли Цунцзя. В глубокой осени ветер в деревнях Цзяннани пронизывал листву, принося прохладу. И вдруг — стук в дверь. Спешно открыли. На пороге — она. Мать даже не пыталась говорить. Она мгновенно схватила девушку, прижала к себе, крепко, будто боялась, что та исчезнет:   — Вернулась… Главное — вернулась. Тонкие вышитые одежды в южной манере. Причёска, украшения — всё по придворному образцу юга. Всё в ней — отражение того, кем она стала. Девушка уже не была той самой деревенской девочкой. По дороге она не выражала никаких чувств — лицо оставалось спокойным, глаза — холодными, как утренний туман над Циньхуай. Но едва оказавшись в объятиях матери, она разрыдалась — не тихо, а в голос, с такой силой, будто выплескивала годы молчания. Лючжу шептала сквозь слёзы:   — Он ушёл. — Кто? — мать растерялась. Она не могла понять, что заставило девочку преодолеть столько ли, чтобы вернуться в Цзяннань. Она не знала, как та долгие дни бродила за пределами Цзяннани, не решаясь переступить порог города, и как, в конце концов, развернулась и по памяти направилась обратно домой. Они обе были лишь сторонними наблюдателями, неспособными постичь всей горечи и слёз, скрытых за этой историей. Ничего не изменилось. Лючжу просто повзрослела, стала красивее, мудрее, проницательнее. Она повидала и суровость мира, и коварство власти. Ведь она была не простой служанкой — прошла через дворцы, через север и юг. Соседи шептались за её спиной:   — Это та самая, что вернулась из дворца. Слышали? Была личной служанкой императрицы Чжаохуэй, сопровождала её повсюду. А потом новую императрицу увезли на север — и она пошла вместе… Поэтому, когда люди видели Лючжу, в их взглядах появлялось уважение. На самом деле, это была простая добрая воля простых людей. Девушка была ещё молода, но казалось, будто она прошла через жизнь и смерть, испытала взлёты и падения, перемещения с севера на юг. Лючжу принесла в дом тонкий свёрток, завёрнутый в светло-изумрудный шёлк, и поставила его в покоях  как святыню. Она строго запретила родителям трогать его:   — Это его вещи. Нельзя прикасаться. Так она тихо прожила с родителями несколько спокойных, обычных дней. И вот в деревне появился сват. Родители знали, что для девушки уже миновал лучший возраст для замужества, но, видя, что она вернулась целой и невредимой, были счастливы. Скорее всего, они сами кому-то намекнули — иначе кто бы осмелился свататься к бывшей придворной? Днём родители не решались заговорить с ней об этом, но ночью мать осторожно спросила о её чувствах. Лючжу лишь покачала головой, улыбаясь. Мать забеспокоилась:   — Глупая девочка, двадцать с лишним лет роскоши и славы позади. Впереди ещё десятки лет жизни. Нужно найти надёжного человека, с которым будешь идти по жизни. Но та молчала. И лишь потушила свечу. *** «После разлуки — вторая весна,   Каждый взгляд режет сердце до боли.   Снег белых лепестков вьётся у ступеней,   Сотрёшь — и снова покрывает всё». Опять шёл весенний дождь, назойливый, будящий тоску. Он стоял в одеянии чистого изумрудного цвета — никто больше не мог так носить эту красоту. Кончиками пальцев он касался перил мостика. Рядом кто-то стоял, держа зонт. — Раньше я и не замечал, что весна в Цзяннани — поистине несравненна. — Да, — тихо ответил он, — раньше, когда он встречал весну с ним, не было времени смотреть на пейзажи вокруг. Его голос по-прежнему звучал спокойно, без тени волнения:   — Ты просто никогда не смотрел по сторонам. Над головой висел меч, и потому в глазах не было ни одной из тысячи прекрасных вещей вокруг. Тот, кто держал зонт, лишь с сожалением покачал головой:   — Ладно, признаю, тогда у меня было слишком много забот: хотел увести Гуанъи, пытался вырваться из под чужого контроля… Он протянул руку, чтобы взять его ладонь, но человек в изумрудном одеянии отстранился.  — Редкий весенний дождь. Смысл был ясен: не нужно утруждать себя зонтом. И всё же он был таким, каким был. Чжао Куанъинь смотрел, как он медленно шагал по мостику, и последовал за ним:   — Пойдём прогуляемся по улице… Он слегка кивнул, но задержался у края моста, ожидая его. На лице появилась редкая улыбка — почти радость:   — Всё улеглось. Цзяннань остаётся Цзяннанью… Забыть меня — тоже благо для народа. Он никогда не понимал, как он мог так глубоко укорениться в сердцах людей. Можно перестать упоминать его имя, но в каждом сердце всё равно будет свой дождливый вечер, пронизывающий душу. Точно так же, как шрам на запястье Ли Цунцзя — едва заметный, почти исчезнувший, но всё ещё существующий. Длинные волосы были собраны и перевязаны синей лентой. Он просунул руку в широкий рукав и крепко сжал его ладонь. Холодная, как дождь, стекающий по зонту. Если не держать зонт — одежда всё равно промокнет. Улица Хуахан восстановила прежнюю оживлённость. Люди шли туда-сюда. Власть сменилась, самые тяжёлые времена позади — жизнь постепенно возвращалась в обычное русло. — Ты разве не помнишь эту улочку? — спросил он, указывая на искривлённое дерево, давно высохшее. Видимо, корни под землёй давно разрослись во все стороны. Он смотрел на него. А тот смеялся, и в воздухе будто разлетались белые хлопья:   — Конечно, помню. Аньдин-гун отличался изысканной чувственностью. Внезапно Ли Цунцзя снова нахмурился и резко хлопнул ладонью по стволу дерева:   — Мне кажется, что в тот день мне не следовало тебя спасать. Стоявший позади человек громко рассмеялся:   — А я и умирать-то не собирался. Всего лишь рана от стрелы. На улице вдруг поднялся шум. Группа людей спешила, развевались пёстрые цветные флаги. Мимо прошла молодая девушка, держа другую за руку. Они пели:   «Цветы на земле — цветы в цветах,   Корни под землёй — корни в корнях,   Пурпурные облака превращаются в утреннюю росу,   Чтобы питать цветы всех гор и долин». Ли Цунцзя обернулся:   — Я совсем забыл — скоро праздник цветочной богини. С этого места Чжао Куанъинь мог видеть весь великолепный вид на самую оживлённую улицу Цзяннани — Хуахан. Длинная улица была украшена разноцветными флагами. Когда весна подходила к концу, и богиня цветов уходила на покой, молодые пары приходили с длинными лентами, чтобы совершить поклонение. Весь город в мгновение ока наполнялся яркими красками, слепя глаза. *** Примечание переводчика.  Праздник цветочной богини  (Huācháo Jié — «Фестиваль дня цветов» или «Праздник Хуачао» — это традиционный китайский праздник, посвящённый богине цветов (или духу цветов), отмечаемый в честь пробуждения природы и начала цветения весной. Он символизирует красоту, жизненную силу природы и уважение к сезонным изменениям. Во времена династии Южная Тан (X век), когда жил Ли Юй, этот праздник был особенно любим в Цзяннани — регионе, известном своей культурой, садами и поэзией. Цзиньлин был одним из центров цветочных гуляний. *** Сейчас же — тёплый весенний свет. Когда-то жители этой улицы видели, как он, не обращая внимания ни на кого, выехал верхом, схватил того, кто решительно шагнул из переулка, посадил его на коня и умчался к платформе Фэнхуан.  Тот давний разговор всё ещё звучал в ушах. Сейчас, оглядываясь назад, всё это казалось уже прошлым — смутным, неясным чувством. В моих последних воспоминаниях о Цзяннани — гадаю, видели ли жители Хуахан, как двое уносились прочь, оставляя за собой лишь пыль? Мужчина с выразительными бровями, гордо сидящий в седле, будто покоривший весь мир, одной рукой заключил в объятия ту хрупкую, едва уловимую душу. Если бы вся жизнь могла быть подобна этой ночи — вечному воспоминанию, если бы путь привёл к тому, что мы состаримся вместе, дожив до белых волос, если бы пейзажи Цзяннани остались прежними — зачем тогда писать стихи, разрывающие сердце? «Один взгляд на одеяние цвета весенней воды — и империя погибает.   Оглянешься — а уже прошла целая жизнь».  Чжао Куанъинь молча разглядывал толпу на улице, как вдруг что-то вспомнил, резко обернулся и с тревогой стал искать взглядом. Но тут же увидел — человек в светло-изумрудном спокойно прислонился к искривлённому дереву, что-то шептал и, улыбаясь, смотрел прямо на него. «Оглянешься — а уже прошла целая жизнь».  Ли Цунцзя никогда раньше не видел у него такого выражения лица. Казалось, он что-то вспомнил — и вдруг в глазах его мелькнул страх. «Облака мечтают стать её одеждой, цветы — её лицом,   Весенний ветер касается решётки, роса прелести струится густо.   Если б не увидел на вершине Горы Куньюй,   То встретил бы тебя под луной в тереме Яо».  Ли Бай *** Примечание переводчика.  瑶 (Yáo) — нефрит, особенно  белый, чистый, полупрозрачный нефрит, символ чистоты, бессмертия и божественной природы. 台 (Tái) — терраса, возвышенная платформа, павильон, часто искусственная гора или дворцовая постройка. 瑶台 (Yáo tái) = «Нефритовый терем» или «Терем из нефрита» — место, где обитают бессмертные, где нет боли, смерти, где царят вечная весна, красота и гармония. *** Едва он закончил читать, как Чжао Куанъинь резко обернулся и долгое время пристально смотрел на него:   — Ты… Не успел он договорить, как внезапно был крепко прижат к груди другого. Всё — и праздник цветочной богини, и скорое окончание весны, и все те сложные игры, которые они вели, и бескрайние воды, разделяющие север и юг,   всё, на что они потратили душу, лишь бы удержать друг друга рядом —   ничего из этого больше не имело значения. Чжао Куанъинь вдруг вспомнил тот момент. Он испугался: стоит лишь обернуться — и этот хрупкий силуэт исчезнет, словно отражение в воде, как мираж в зеркале. Тёмные глаза, глубокие, как бездна, и тонкий аромат сандалового дерева, всё ещё ощутимый в воздухе.   Он — здесь. Он — жив. Это внезапное объятие нарушило хорошее настроение Ли Цунцзя, вызванное праздником цветов.   — Отпусти, — отвернулся он, отводя лицо. Эти холодные пальцы. Он всегда был таким — внешне холодным, сдержанным, казалось, невозможно согреть. Но только вернувшись в Цзяннань, он постепенно стал выглядеть всё лучше и лучше с каждым днём. Чжао Куанъинь, не обращая внимания на сопротивление, потянул его за собой, вливаясь в толпу, не зная даже, куда идти. Ли Цунцзя не стал спорить:   — Пойдём посмотрим на праздник цветочной богини. У входа в переулок Уйсян все спешили через мост к цветникам на другой стороне, но только они двое остановились. — Это… Под ивой в конце аллеи, неизвестно кем посаженное, расцвело целое пятно ярких, пылающих цветов. Чжао Куанъинь последовал за ним, шагая вслед. Подойдя ближе, увидел — это были пышные, гордые пионы. Они были настолько яркими, что в весеннем свете люди вокруг казались бледными и незначительными. Ли Цунцзя вдруг задрожал, слегка склонился вперёд:   — Пионы… Тот, кто стоял сзади, знал его боль. И теперь, когда всё было позади, Чжао Куанъинь впервые по-настоящему восхитился этой женщиной. Ведь он видел её не такой, как другие — не просто робкую, красивую, но пустую. Не ту, что слепо влюблена и забывает о реальности. Нет. Светло-бирюзовые одеяния чуть окрасилось в оттенки пиона. Ли Цунцзя не решался прикоснуться, только смотрел, не в силах произнести ни слова. — Ты… ты не винишь меня?.. Но больше некому было ответить. — Эхуан… можешь ли ты сейчас видеть меня?.. Когда она уходила, он устилал путь пионами — такими драгоценными, гордыми цветами, чтобы под колёсами её последней повозки не осталось ни пяди голой земли. Это был её цветочный дух, чьим основанием был огонь феникса, способный сжечь всё дотла. В этой жизни, как бы то ни было, он действительно виновен перед этой гордой женщиной. Ради его вкуса она выбрала сандал как источник благовоний; с тех пор, как стала его женой, она больше не использовала никаких других ароматов. Тонкий, чистый запах сандала всегда был рядом с ней. Она ела всё, что нравилось ему, даже те блюда, которые, по словам других, не имели особого вкуса — например, дымчатые лепёшки. Но она помнила: он их любил.   Ему нравился цвет «небесной воды, изумрудный» — и она с раннего утра, не щадя пальцев, сама ходила красить ткани в изумрудный, не обращая внимания на колючки на кустах.   В конце концов, уже не имело значения, верит она или нет, — она всё равно продолжала притворяться безумной ради него. Она была Эхуан. Когда ещё она делала подобное ради кого-то другого? Только потому, что он — Ли Цунцзя. Ещё в юности она улыбнулась, сбросив вуаль ради него, и с того мгновения её судьба была предрешена. Но в самый последний момент она всё же оставила в его сердце вечную боль:   — Не думай, что каждый готов ради Ли Цунцзя отказаться от всего. Я всегда хотела быть с тобой на равных. Если этого не будет — тогда… ты будешь винить себя всю жизнь. Сложные лепестки переплетались, каждый бутон гордо поднимал голову к редкому свету, пробивающемуся сквозь дождевые тучи. Ли Цунцзя слегка прикрыл глаза и наклонился, прижавшись лицом к цветам:   — В следующей жизни… лишь бы больше никогда не встречать меня, такого человека… Эхуан… найдётся тот, кто лично сбросит для тебя вуаль… найдётся тот, кто… сможет согреть твои руки… Кто-то сзади осторожно поддержал его:   — Ты растревожил душу — опять повредишь телу. Ли Цунцзя позволил себе подняться, но больше не решался касаться этих пышных, величественных цветов:   — Ты знаешь… какими были её последние слова, сказанные мне? — Что она сказала? — Она сказала: «Твои руки такие холодные…» Все эти годы… неужели всё было лишь видимостью тепла? Так же холодны были и слёзы, которые вдруг потекли — сдержаться уже не получалось. Они упали на руку, которую он крепко сжимал. Оба почувствовали эту дрожь души. — Всё прошло… Да… всё прошло. Чжао Куанъинь смотрел на его слёзы, которые тот не хотел, чтобы кто-либо увидел, и вдруг почувствовал облегчение. Этот бледный силуэт наконец-то начал ощущать боль и радость по-настоящему, перестал подавлять всё внутри. Любить по-настоящему, страдать по-настоящему — лучше, чем быть вечным светильником на алтаре, который горит день за днём, не гаснет, но истощает собственную душу. Всё нынешнее — это начало с нуля после полного уничтожения. Мир опустошён. Когда Чжао Куанъинь впервые встретил его, Ли Цунцзя был лишь шестым принцем, титулованным как Аньдин-гун. Позже он стал У-ваном, затем — наследным принцем. А сам Чжао Куанъинь в то время был всего лишь военачальником среди хаоса, а потом вдруг оказался тем, кто держит в руках судьбу всего мира. Они вместе вышли из переулка Уйсян, а впереди уже виднелась пристань Тао-е. На лицах людей всё ещё читалась оживлённая радость. Проходя мимо, многие невольно бросали взгляды на этого человека в светло-изумрудном одеянии. Его достоинство, мягкое, как растекающаяся дымка, оставалось неизменным. Чжао Куанъинь интуитивно притянул его ближе к себе, и заметив, что его рукав всё ещё промокший от дождя, тут же наклонил зонт. «Пусть он будет надёжно защищён — тогда больше ничего не имеет значения». Двое — один в тёмном, другой в светлом — стояли под одним зонтом среди толпы. По сторонам, несмотря на мелкий дождь, развевались цветные флаги. Сладковатый аромат цветов перекрывал привычный запах пудры. На реке Циньхуай певчие лодки украшали ещё более пышными занавесями. Весь город сиял такой яркостью, что невозможно было отвести взгляд. Переплетающиеся улочки расходились в разные стороны, но в итоге все возвращались к центру улицы — к единственному бледному следу ночного дождя. Это — место, где он родился и вырос, где его душа и мечты всегда были укоренены.   «Вернуться в Цзяннань… В день Ци Си я отведу тебя в Цзяннань, покажу тебе всё…» Чьи-то слова снова и снова звучали в сознании.   Пульс был едва ощутим, ци и кровь застывали внутри. Сухой кашель становился всё мучительнее — до такой степени, что уже не осталось сил даже на рвоту с кровью. Он чувствовал, как тело становится всё холоднее. Лёжа на пышном ложе, он впадал в беспамятную дрёму, почти лишённый сознания. «Вернуться в Цзяннань…» «Ты обещал мне. В день Ци Си… мы вернёмся в Цзяннань…» «Ци Си… мой день рождения». Он повторял это снова и снова, то засыпая, то вновь приходя в себя, пока за окном не растаял последний снег и в Бяньцзине не наступила весна. За окном, прямо напротив покоев, зацвела роща изумрудных персиковых деревьев. — Чжао Куанъинь… Чжао Куанъинь… Ты ещё помнишь запах этих персиков? Такой чистый, что почти горчит… В тот момент, когда Чжао Куанъинь вдруг обессиленно опустился на колени, Ли Цунцзя впервые в жизни почувствовал такое сильное чувство — отчаяние, пронзившее его с головы до пят, будто весь он окаменел. Он признал: за всю свою жизнь он никогда не испытывал ничего подобного. Это было отчаяние… и ненависть? «Ты разрушил всё. И как ты посмел просто уйти, бросив меня? Ты же сам сказал это!» Под аркой собрались императорские лекари, качали головами, на лицах — сочувствие:   — Нет… Госпожа, прошу, смиритесь. Болезнь уже необратима. Кровавая рвота при таком недуге — признак слабой судьбы… Да и от природы он холерик, телом слаб, не способен вынести сухой холод Бяньцзина. Скажем… неуместные слова, но… то, что он дожил до сегодняшнего дня — уже милость Небес… Тени разошлись. Остался только Ли Цунцзя, тихо лежащий на ложе. Его сознание было расплывчатым, но он упрямо сдерживал последний вздох, отказывался сдаваться. Уже давно перестал считать дни.   «Скоро…» «После весны — уже скоро…» — Я ненавижу тебя, — впервые в жизни он понял, что такое ненависть.   Ты не смог. Ты дал слово — но ты не выполнил его, Чжао Куанъинь.   Я принял на себя твоё наследие, понёс бремя за тебя, за всё, что ты оставил.   А цена?..   Чтобы я ради тебя научился чувствовать — любить и ненавидеть. «Ли Цунцзя сделал это.   А ты сейчас… где?» Резкий приступ кашля. Перед глазами заплясали тёмные пятна. Руки не слушались — не было сил даже приподнять их. Кашель сжимал тело так, что казалось, его выворачивает наизнанку. В предельной слабости его то и дело накрывала тяжёлая немощь. Это уже не был сон — просто обморок. Где-то вдали слышались сдержанные рыдания. То ли это была Лючжу, то ли слуги — они быстро удалились, боясь, что он услышит. На самом деле, это уже не имело значения. Он так долго держался — уже привык… «Ци Си… Ци Си…» Наконец наступил день Ци Си. Его воля была сильнее, чем у любого другого. Он упрямо держался столько времени — лишь ради одного: «чтобы ты нарушил своё обещание». «На этот раз — это ты опоздал к обещанной встрече». Сколько раз зацветали персиковые деревья? Когда-то кто-то улыбался в лёгком ветерке, кто-то был полон величия, целовал его пальцы и не знал, какая мука и страдание ждут впереди. Пятьсот тысяч воинов, осаждающих город.   Церемония сдачи под небесным снегопадом. Оживлённая улица Хуахан — и вдруг, будто снег из лепестков, — лёгкий дождь из алых цветов, падающих, как воспоминания. Тот, в тёмном одеянии, улыбнулся и крепко обнял его, не желая отпускать. Наклонившись, он нежно сдул с его плеча лепесток персикового цветка. Позади них — вновь отстроенный павильон Шэндин, некогда сожжённый дотла. Вдали возвышались императорские дворцы — всё те же по очертаниям, но чуть потускневшие, будто приглушённые дымкой времени. — А цветы персика на платформе Фэнхуан в этом году всё ещё такие же? — Пойдём посмотрим вместе, — ответил он, крепче переплетая свои пальцы с его. Медленно, рука в руке, они уходили всё дальше. Чжао Куанъинь закрыл зонт — дождь кончился.   — Позже зайдём в Шэндин, закажу тебе дымчатые лепёшки. Ты ведь всё время о них вспоминаешь…   — Хорошо, — неожиданно легко согласился тот.