Вечное молчание гор и рек (история Ли Юя) «The Eternal Silence of Mountains and Rivers»

Что-то с треском распахнулось — тёплый ароматный ветер ворвался в покои, и Лючжу внезапно проснулась. Перед ней — её дом. Конечно, это пригород Цзиньлина, не самая бедная окраина, а скромное, но чистое и ухоженное жилище, совсем не такое убогое, как улица Цуйлю. Жизнь здесь была спокойной, ничто не нарушало уклад. Окно распахнулось от порыва ветра и теперь хлопало, стуча о стену. На столе стоял алтарь — на нём аккуратно была разложена та самая одежда бледно-изумрудного цвета. Ничего не изменилось. Она лежала так же, как и прежде, будто ожидая, когда её снова наденут. Лючжу замерла. Лицо её было в слезах. Она интуитивно вытерла их, и села на ложе, оцепенев, не зная, что делать. — Правитель… — вырвалось у неё спустя долгое молчание. Она сама видела, какими были его последние дни. Как он страдал, как боролся, как терпел. Он улыбался с невозмутимой лёгкостью, пока за окном падали лепестки изумрудного персика. Но к тому времени его сознание уже начало путаться — он не мог отличить сон от беспробудной дрёмы, не понимал, действительно ли спит или просто погружён во тьму, не в силах проснуться. Только когда вспоминал день Ци Си, он внезапно приходил в себя. Он просто не хотел уходить ни на мгновение раньше срока. Хотел доказать — Ли Цунцзя никогда не нарушал своих обещаний. Просто судьба была сильнее. Свеча погасла. В темноте она на ощупь искала, искала… и наконец нашла те два слова, написанные кровью. Если бы не они, у неё, возможно, так и не хватило бы сил вернуться к жизни. Кровь давно высохла. Но слова остались. «Живи».   «Обязательно живи». Она сидела так до самого рассвета — и вдруг, будто получив знак, наконец приняла решение. — Матушка, я пойду в город, — сказала она, наконец собрав вещи и бережно взяв с собой ту самую ткань, которую запрещалось кому-либо видеть. У ручья за околицей деревни она вспомнила мгновение перед падением города: Ли Цунцзя велел ей увести Нюйин. Тогда она отказывалась, боялась, не хотела. Но одно его движение изменило всё. Он уже почти ничего не видел, но всё же прикрыл ладонью её глаза. И она, хоть и не могла ничего разглядеть, почувствовала в этом прохладном прикосновении — темнота, в которую они оба погрузились, стала общей. В такие мгновения голос души становится громче всего. Тогда она вспомнила свой дом. Маленький ручей у ворот. Чистую, прозрачную воду. И теперь всё осталось прежним. Лючжу шла вдоль притока, постепенно возвращалась к реке Циньхуай и наконец снова вступила в Цзиньлин. И — как в её снах: улицы восстановили, павильон Шэндин отстроили заново. Люди ходили туда-сюда, жизнь постепенно возвращалась после тяжёлой боли. К счастью, новый правитель продолжал проводить в Цзяннани мягкую политику, не вводил жестоких налогов, не притеснял народ. Неужели Чжао Гуанъи и впрямь пытался искупить вину?.. У берега внутренней реки Циньхуай она стояла одна, смотрела на возвращённую роскошь, на прежнюю суету, и не могла сдержать слёз. По обоим берегам — поэты и учёные пили вино, воспевали ветер. Увидев молодую женщину, которая в одиночестве что-то прижимала к груди и плакала, они только качали головами. Они не понимали её боли. Циньхуай не изменилась. Но сцены, происходившие здесь — радость и скорбь, свет и холод — больше никто не вспоминал. Тот юноша с белоснежными запястьями, в одеянии небесной воды, покоривший сердца целой империи, — теперь лишь тень в устах стариков. Кроме вымышленных легенд, больше никто не знал его страданий. Никто не понимал его упорства. «Родился в день Ци Си. Умер в день Ци Си. Через тысячи лет — будет ли кто-то сжигать благовония в память о нём?» Те строки, что пронзали сердце до глубины души — разве могли бы они родиться, если бы он сам не пережил столько горечи? Как иначе каждое слово могло бы ранить, будто нож? Люди любили красивые легенды. Но кто поймёт, через сколько слёз прошла эта легенда, чтобы стать красивой? Вся жизнь Ли Цунцзя — слишком яркая, слишком тяжёлая. Роскошь была для него бременем. Высокое положение — позором. В конце концов, всё, чего он хотел, было так просто — то, о чём мечтает каждый обычный человек. Но он так и не смог этого достичь. Он просто хотел вернуться с ним в Цзяннань. Пусть даже не было больше золотых листов, расстеленных на улицах в его день рождения в детстве, пусть больше нет императорского покровительства, когда отец брал его на колени. Пусть исчезли прекрасные пейзажи и любовь, подобная цветам. Лючжу тихо вошла в маленькую лодку. Осталось только это — шёлковое полотно в её объятиях, словно сама империя, сотканная в узоре. Единственное, чем он мог управлять, — это собственная воля. Поэтому и жизнь, и смерть его не подчинялись предначертанной судьбе. Лёгкий ветер скользнул по поверхности Циньхуай, оживляя старинные легенды, возвращая дух былых времён. Сколько поэзии, сколько любви, сколько величия прошло через эти воды? Лючжу смотрела вдаль. В тумане — вечное слияние неба и воды, но в пейзаже не хватало лёгкости, воздушности. Люди потеряли дух, и мир стал тяжёлым. — Правитель, я не могу отплатить тебе ничем… но я помню. Я буду жить. Обязательно. У берега внезапно остановилась короткая процессия повозок. Кто-то издалека отдал приказ: — Стой! Из повозки вышел чиновник в официальных одеждах и, бросив взгляд, сказал: — Ваша светлость, может, лучше поспешим к переправе? — Подождём немного, — ответил старший. Он вглядывался в лодку посреди реки, затем внезапно двинулся к самому берегу и замер, глядя на уходящую лодку. Из тумана снова донеслась музыка струн — тихая, едва слышная, но такая, что проникала в самое сердце. Лючжу слушала. Хорошо, что здесь до сих пор играли те самые стихи, что когда-то оставил Правитель. Она развернула полотно цвета небесной воды — и под ним открылся сияющий шедевр ткацкого искусства: «Горы и реки» — бесценный шёлк, сотканный с такой роскошью, что в нём будто заключалась вся душа Цзяннани. Она уже была на середине реки. На берегу все замерли, не в силах отвести взгляд. Что за человек мог бы носить такое? В этом одном одеянии — вся красота южных земель, три тысячи ли Цзяннани, её блеск и дух. — Правитель… мы вернулись, — сказала Лючжу, опускаясь на колени в лодке. — Всё хорошо… Весна в Цзяннани по-прежнему тепла и нежна. Ваша болезнь прошла… вы выздоровели… Говоря это, она вдруг разжала пальцы. И перед изумлёнными глазами всех на берегу — этот неповторимый шёлк, этот «небесно-изумрудный» цвет медленно погружался в воды Циньхуай. Плывёт, кружится, тонет. Волны вспенились, затем утихли. Всё снова стало спокойным. — Правитель… В этот день Ци Си вы наконец-то вернулись в Цзяннань. На этот раз… ты действительно остался один? Лючжу не знала, куда плыть. Лодка дрейфовала по реке долгое время. Когда она наконец ступила на берег, перед ней оказался человек, который всё это время не сводил с неё глаз. Он был в пурпурных чиновничьих одеждах. Теперь всё здесь подчинялось северным порядкам — ничего удивительного. Лючжу приблизилась. И когда она увидела его лицо — сердце сжалось, но она не могла понять, что чувствует. — Ты… — едва открыла она рот, но слуги тут же преградили путь: — Наглая! Как ты смеешь не кланяться перед Господином-инспектором по перевозкам?! Лючжу тихо улыбнулась. Не двинулась. Не поклонилась. Так же, как когда-то Ли Цунцзя — с гордостью, без страха. — Фань Жошуй… ты, наконец, получил своё. Фань Жошуй стоял оцепеневший, махнул рукой слугам: — Идите вперёд к переправе. Перевоз соли нельзя задерживать. Когда они ушли, он повернулся к ней: — …Ты вернулась. — Да. Я вернулась. Он смотрел на её глаза — опухшие от слёз, но лицо было спокойным, улыбка — как всегда. И снова охватило то самое чувство растерянности, беспомощности. — Я слышал… он уже… — Твоя месть, возможно, не состоится. Фань Жошуй молчал. Не мог ответить. Смотрел, как она спокойно прошла мимо. И вдруг крикнул: — Ты… не ненавидишь меня? — Зачем мне тебя ненавидеть? Если бы это был Правитель… он бы тебя пожалел. Да. С самого начала он был лишь тем, кого нужно было жалеть. Будь то Ли Цунцзя или те, кто стоял рядом с ним — все они могли лишь проявлять сострадание. Лючжу медленно шла по улицам Цзиньлина. Сама не заметила, как снова оказалась у дворца. Теперь он был огорожен, охранялся, закрыт для всех. Она отступила, встала в отдалении и смотрела. Внутри всё ещё виднелись следы пожара. Высокая башня Юйсяо стояла, как и прежде. Всё — словно застыло в том самом дне. В этом дворце происходило столько историй. А теперь она стояла здесь одна. Будто бы это не её прошлое. Будто бы она никогда не жила среди этих стен, не проходила каждый коридор, не знала каждый закоулок. И вдруг она начала сомневаться — была ли она здесь на самом деле? Это чувство было слишком тяжёлым, слишком глубоким, чтобы его можно было выразить словами. Лючжу поняла — назад пути уже не было. Говорили, будто бы ничего не изменилось. Но на самом деле всё уже не так. Тот страшный, всепоглощающий пожар унёс Пяопэна, унёс слишком многих. И вдруг она почувствовала, как ледяной холод проникает в каждую жилу. А может быть… она сама тоже погибла в том огне? Позади послышались шаги. Он всё ещё не ушёл. — Фань Жошуй, ты пришёл посмеяться надо мной? — спросила она, но в голосе не было ни гнева, ни насмешки — лишь странная, почти равнодушная лёгкость. — Я просто… просто очень давно не видел никого из прежних… — запнулся Фань Жошуй. Он по-прежнему был так же робок, так же неуверен. — Я тоже, — улыбнулась Лючжу. Она и вправду не ожидала встретить его. Значит, он стал Инспектором по перевозкам в Цзяннани? Должность, надо сказать, неплохая. — А ты… ты где будешь жить? Одна? — Я вернусь домой. Мои отец с матерью ещё живы. Она могла вернуться домой. А он? Фань Жошуй вдруг почувствовал невыносимую тоску. Много раз он проходил мимо улицы Цуйлю, но так и не решался зайти. Мать отказалась его видеть. Жители переулка, завидев его, указывали пальцами, плевали в его сторону. — Я… я иногда… сомневался… — прошептал он. — Что ты хочешь сказать? Сомневался в причинах смерти госпожи Хунсю? — Да… Он… он не был человеком, который стал бы меня обманывать. — Госпожа Хунсю погибла не по вине Правителя. С самого начала ты просто смотрел на всё слишком однобоко, — сказала Лючжу. Фань Жошуй почувствовал, как сердце сжалось сильнее. Было ли всё ошибкой? Они шли рядом — один впереди, другой сзади. Иногда обменивались словами, чаще молчали, глядя на улицы Цзиньлина. Лючжу медленно вышла за городские ворота, обернулась и улыбнулась ему: — Ваша светлость, здесь мы прощаемся. Лючжу возвращается домой. Что было — правда, что было — ложь, всё это уже прах прошлого. Вы достигли чиновной славы — берегите её. Фань Жошуй стоял, глядя, как она уходит. И вдруг опустился на камни стены, сгорбился, содрогаясь от боли, которую не мог выразить. *** Резиденция Инспектора по перевозкам в Цзяннани. Внутри — ни одного роскошного предмета. Пустые покои, только одинокая засохшая красная слива стояла в углу. *** Снова утро. К дому снова подошла сваха. Лючжу закрыла дверь. — Матушка, скажи ей — пусть уходит. Дочь уже не молода, да и была в императорском дворце. Даже если найдётся семья, согласная взять меня, будут подозревать, осуждать. В этой жизни я больше не помышляю о замужестве. Женщина из дворца — кто знает, не приглянулась ли она кому-то важному? Такое всегда бывало. А уж если она — бывшая служанка прошлой династии, то и подавно. Каждый старался держаться подальше. *** Снова берег Циньхуай. Седая старушка сидела в тишине, тихонько напевала что-то. Рядом — таз с бельём. Лицо её по-прежнему было спокойным, черты — изящны, хоть и стёрты временем. Несколько шаловливых детей из соседних домов снова бегали по воде, плескались. Она только улыбалась, не ругала их. — Бабушка! Бабушка, как красиво вы поёте! Что это за мелодия? — Это называется «Танец радужных одеяний и перьевых шлейфов».  — Что за танец? А… какое длинное название! В деревне все говорили: та старушка на востоке живёт одна уже полжизни. В таком возрасте всё ещё ходила сама, жила сама. Дети любили играть с ней. Когда она радовалась, она напевала чудесные песни и угощала их сладостями. Её длинные волосы по-прежнему были аккуратно уложены, но уже полностью серебряные от времени. Жизнь её — спокойная, без излишеств. Но иногда молодые из деревни видели, как она выносит на солнце старинное вышитое платье. Эти наряды уже никто не мог понять — они не походили на одежды их поколения. Каждый раз, когда выдавался ясный день, она доставала их, расстилала на солнце. Так проходили десятилетия. И постепенно она становилась для деревни — загадочной, но почитаемой старейшиной. — Я хочу научиться! Я тоже хочу научиться! — Этот танец очень сложный… Когда вы подрастёте, бабушка посмотрит, вспомню ли я ещё. Может быть, тогда и научу, хорошо? На самом деле Лючжу помнила каждый поворот мелодии, каждую высоту звука — так же ясно, как в тот день, когда императрица Чжаохуэй исполняла его в башне Юйсяо, и музыка потрясла весь мир. Над деревней поднялся дым — начался вечер. Лючжу медленно растирала плечи, сидя во дворе. Родители давно ушли, и теперь она сама достигла того возраста, когда всё становится неважным. Она прожила столько лет одна. Даже если не могла привыкнуть — она всё равно старалась выполнить его последнюю просьбу. Она жила. Вдруг с грохотом распахнулась калитка. Она поспешно встала, чтобы посмотреть, что случилось, и увидела дрожащие руки, старика, опиравшегося на стену двора, что-то бормочущего, но неотрывно смотревшего на неё. Она подошла, долго всматривалась — и наконец узнала. — Фань Жошуй… что с тобой? Едва произнеся это, она заметила, что за ним кто-то есть. Лючжу инстинктивно отступила на два шага. — Это… Тот, кто стоял рядом, дрожа и потупившись, услышав её вопрос, поспешно обернулся, чтобы указать на человека позади — такого же возраста, как и он сам, но с лицом, излучавшим неподдельную власть, а вокруг — аура несравненной знатности. Они прошли во двор, не сворачивая с пути. И тогда Лючжу наконец разглядела, кто пришёл. У всех троих уже поседели виски. Тот, что шёл впереди, молчал. Он только смотрел на неё. — Лючжу приветствует Ваше Величество, — наконец произнесла она после долгой паузы, собираясь было склониться. — Не нужно, — сказал он. Он, опираясь на Фань Жошуйя, огляделся по сторонам. Одной рукой прикрывал живот — было ясно: здоровье подорвано, болезнь явно не отпускала. — Ваше Величество пожаловали в такую глушь… Я — обычная простолюдинка, боюсь, не сумею достойно принять, — сказала она ровно, без тепла и без холода. После стольких лет… даже если бы небо рухнуло, она вряд ли удивилась бы. — Я… я просто хотел вернуться. Он сказал, что ты всё ещё рядом с Цзиньлином. Поэтому я пришёл, — Чжао Гуанъи посмотрел на неё, и в памяти всплыл образ той живой, остроумной девушки. А теперь перед ним — женщина его возраста. — Ты всё ещё одна? — Да. Больше никто ничего не сказал. Трое молча сидели посреди двора. — Несколько лет назад я приказал казнить Ван Цзиэня… — наконец нарушил молчание император. Голос его дрогнул. Фань Жошуй, услышав это, слегка отвёл взгляд. — Я кое-что узнал… Наконец-то главный советник Чжао Пу заговорил. Подозрения вокруг смерти Юньцзе были развеяны… Я приказал предать Ван Цзиэня мучительной смерти… Поэтому… — Старея, человек начинает стремиться всё исправить? Лючжу тихо улыбнулась. — Ваше Величество… Разве вы сейчас не повторяете путь прежнего императора? Когда подходил момент борьбы за престол, он боялся, что кто-то снова переметнётся… Такие дела — кому помогать, кому предавать — разве не всё равно? Главное — цель. Она не знала всей правды о Юньцзе. Но понимала одно: всю жизнь Чжао Гуанъи искал выгоду, просчитывал каждый шаг. Даже если теперь он испытывал раскаяние — это не стирало того, что он сделал тогда. Она не ненавидела. Она просто говорила правду. Чжао Гуанъи замолчал. Да… Теперь он должен думать обо всём. Убить того, кто помог ему взойти на трон, — и это тоже было в расчётах. Теперь его решения не могли основываться на чувствах. Он не мог быть просто Цзян Чжэнем — он должен был быть Чжао Гуанъи.  Он держал в руках мир. На рассвете Чжао Гуанъи, прижимая руку к животу, ушёл. Было ясно — болезнь мучила его. Фань Жошуй молча последовал за ним, и они тихо направились к храму Аньдун. Лючжу, видя, как плохо он выглядел, всё же проводила их взглядом и, когда они уже уходили, тихо сказала вдогонку: — Всё прошло. Раз они ушли — нет больше нужды держаться за прошлое. Пусть это будет для вас, Ваше Величество, словно сон. Вы получили всё, к чему стремились. Оставьте позади то, что было… Отпустите. Он и Фань Жошуй — пожалуй, самые «удачливые» люди, добившиеся всего, к чему стремились.   Но именно они — те, кто не мог отпустить прошлое. Сегодня храм Аньдун больше не пользовался популярностью. Его благовония едва тлели, а деревья за воротами росли дико, запущенно. Когда-то ночью кто-то тайно пришёл сюда, обещая увести его прочь. Держа в руках браслет из сандалового дерева, смотрел с глубокой тоской. Долго колебался — и в итоге всё, что смог сказать, было лишь:   — Это вина старшего брата.   И привычным жестом похлопал его по плечу. Чжао Гуанъи ступил своей жёлтой императорской обувью на последнюю ступень перед храмом.   Но так и не постучал в дверь. На следующий год Император Тайцзун из династии Сун, Чжао Гуанъи, скончался — не сумев излечиться от последствий старой раны в животе. «На берегу гляжу вдаль — лишь пустота… Лотосы над рекой рассыпались — не вернуться… Болезнь слабит, силы нет.   Веер из шёлка отложен,   Наряды лёгкие надеты впервые.   Время — как миг, пролетевший сквозь щель.   Горько видеть, как в доме с ветвей абрикоса   Две ласточки — словно гости, чужие.   Где ты?   Сквозь занавес — бледный лунный свет,   Будто освещает твой образ…» Она напевала — как всегда. — Бабушка! Я слышал, что раньше наш правитель умел писать такие красивые стихи… Ты его помнишь? К ней снова подбежал соседский ребёнок, любопытный, как и все дети. — Помню. — А я вчера ходил в город к учителю. За чайной — старик-рассказчик каждый день тайно раскладывал свой прилавок на углу улицы. Люди толпились, чтобы послушать. Он говорил, что тогдашний правитель был… «единственным в мире». А что это значит — единственный в мире? Ребёнок задрал розовое личико, глаза блестели от любопытства. — Это значит… что больше ты его никогда не увидишь. — А ещё говорят, что когда-то существовал очень красивый цвет, но он исчез… Бабушка, ты его видела? — Видела. Очень красивый. Красивее не бывает. Больше его не вывести. Она уже с трудом ходила, опиралась о стену, стряхивала пыль с ткани. Ребёнок сидел у её ног. — Ах… Мне бы так хотелось его увидеть! Учитель говорит, что где-то есть… очень длинный нотный свиток. Говорят, если кто-нибудь найдёт его сейчас — сразу получит десять тысяч золотых! — Бабушка, а если я найду этот свиток, стану богатым? Будет столько золота, что никогда не кончится? Лючжу улыбалась и снова тихо напевала:   — Ну да… Пожалуй, станешь. В лучах заката её тень растягивалась до бесконечности. В глазах ребёнка — седые волосы, но в них всё ещё светилось что-то особенное, необычное. — Бабушка, научи меня читать?   — Хорошо. Слушай:    «За павильоном — нефритовые деревья,   Перед ним — цветы в расцвете.   Перед зеркалом — трава Яо.   В прошлом году цветы не увядали,   В этом году луна снова полна.   Не допускай несправедливости —   С луной и цветами   Небеса велят быть вечно юным». — Бабушка, пожалуйста, медленнее… Я не успеваю… «Нефритовые деревья…» *** В Цзиньлине старик-рассказчик снова расставил свой прилавок. Это уже был пожилой человек. Говорили, раньше у него была должность, но он вступил в конфликт с властью, упал в их глазах, и с тех пор жил в нищете. С ним что-то было не так — он был немного не в себе. Каждый раз, увидев дерево красной сливы, бросался к нему, обнимал и плакал. Стоял у переулка Цуйлю, но так и не решался войти. На следующий день в деревне все были в печали — та женщина, у которой хранились бесценные шпильки, браслеты и вышитые платья, ушла. Умерла спокойно, с миром. Той ночью Лючжу почувствовала лёгкий сквозняк. Ей стало не по себе. Она слегка сжала в руке ту самую ленту, медленно погрузилась в сон. На ленте — тёмно-коричневые пятна засохшей крови.   «Живи». Ей приснилось, будто он стоит в изумрудном одеянии. Он поднимает руку; в глазах у него — двухцветные зрачки. Небеса колеблются, ветер застывает. Он улыбается — и весь его облик так прекрасен, что весенние цветы меркнут. Он тихо шепчет: ... «С луной и цветами   Небеса велят быть вечно юным». Этот сон был слишком прекрасен.   Она больше не хотела просыпаться. *** — Конец.—  *** Авторское послесловие.  Всё закончилось. Больше никаких приложений не будет.   С глубоким поклоном — благодарю. Родился в день Ци Си. Умер в день Ци Си.   Поэтому поминальная церемония — и при жизни, и после смерти — одна. Я очень люблю их.   Это история родилась в бесконечной грусти.   Не знаю, можно ли это назвать «жестокостью» в каком-то смысле.   Но меня это глубоко тронуло. Грустно осознавать, что история завершена.   Завершена — и больше не продолжится.   Когда вспоминаешь эти сотни тысяч написанных слов, возникает странное ощущение — будто это было в другой жизни.   Может, звучит банально — «словно прошла целая вечность», —   но это действительно так. Совсем другое чувство. «Легко… спокойно… Легко… спокойно… Легко и спокойно уйти…»