Вечное молчание гор и рек (история Ли Юя) «The Eternal Silence of Mountains and Rivers»

Закрываю книгу. Всё равно скажу несколько бессвязных слов. Прошло полгода. Наконец-то повесть завершена. Я вложила в неё много сил, много души. А в итоге — всего лишь одно слово: «чувство». Чувство между братьями, между сёстрами, любовь мужа и жены… и, в самом конце, — чувства Ли Цунцзя. Он не говорит о любви. И я тоже. В этом мире слово «любовь» слишком тяжело — я боюсь его произносить. Как можно было взять того прекрасного юношу, что задумчиво держит цветок под деревом, и заставить его смотреть на бури истории, на горы и реки? Разве это не трагедия? Для меня всё, что я хотела сказать, уже сказано в этих шестидесяти с лишним тысячах иероглифов. Эстетика, возможно, всего лишь моя упрямая мечта. Но на самом деле каждый персонаж здесь — с очень простой натурой. Может быть, это просто моя склонность? Даже Чжао Гуанъи — он тоже жалок. С самого начала он был неуверен. Видел, как один за другим умирают те, кто рядом с ним. Это чувство, думаю, современному человеку трудно понять. Его душа изначально была искажена жестокостью мира. Он пытался стать Чжао Гуанъи — императором, сильным правителем. Но он так и не стал им. Никто с детства не защищал его. Он помнит только, как наводнение уничтожило всё, что у него было. Помнил, как каждый раз, когда он пытался удержать кого-то — тот ускользал. Поэтому он просто хотел разрушить то, что есть у других. Но в конце концов — пустые горы и реки остаются навеки. Те двое ушли, больше никто не знает историю Цзян Чжэня. Он хотел быть собой… и обнаружил, что уже не может. Может быть, эти четыре слова — «Вечное молчание гор и рек» — и есть моя жалость к нему. И поминовение для той ночи, когда дождь залил весь город. Одна жизнь — сплошная суета. Три раза нарушили обещание. В последний раз Ли Цунцзя не подвёл. Только вот на этот раз тем, кто не пришёл, — был Чжао Куанъинь. А что до Чжао Куанъиня — никто не рождается сильным. И Ли Цунцзя не рождён быть таким спокойным, «лёгким, как облако». Всё решает судьба. Слабость Чжао Куанъиня — его чувство вины. Из-за характера он молчит, не говорит. Но сам страдает. Он не может принять, что его брат, возможно, уже мёртв. Поэтому пытается всё исправить. Цзян Чжэн просто думает: он будет добр только к настоящему Чжао Гуанъи. Он уверен, что, узнай тот правду — ему уже не оставят места. Поэтому он изо всех сил строит интриги. Он не верит, что кто-то может искренне заботиться о другом. Вот почему он насмехается над Ли Цунцзя. В сущности, Цзян Чжэн огрпничен в своих чувствах. Но разве он виноват? Он рос в буддийском храме. Как ему понять человеческие чувства? Его связи с другими слишком поверхностны. Что до Юньцзе — он к ней привязан. Она была первой женщиной в его взрослой жизни — тихой, сдержанной, нежной. Он искренне её любил. Но сам он не верил в эту любовь. Когда я была юна, читая стихи последнего императора Ли Юя, я чувствовала только скорбь. Потом, повзрослев, вдруг поняла: может быть, он вовсе не хотел выразить громкую, вселенскую боль. Возможно, он просто пытался передать очень простые чувства. Его жизнь была слишком трагичной — поэтому кажется, что он должен рыдать, биться в отчаянии, потрясать небеса. Но, может быть, это не так. Слово «скорбь» — он не скорбел. Его просто ранил этот мир. Потомки называют его «сердце младенца». Эти слова однажды глубоко ранили меня. Тема «даньмэй» — личное предпочтение. В пределах своего понимания я хотела как можно честнее передать свои чувства к нему. Я понимаю, что многие не поймут, не примут. Но я не испытываю сожаления. У каждого свои вкусы — в этом нет ни правых, ни виноватых. Как и в любви: почему бы «божественной паре» не быть в мужской одежде? Почему «века в цзянху» не могут принадлежать двум мужчинам? И ещё — огромное спасибо всем, кто читал этот текст. Вы искренне тронули меня. Эта работа — отчасти с моей личной упрямой одержимостью. Я и не думала, что столько людей будут рядом до самого конца. Вы — мои родственные души. Ещё раз — глубокий поклон. Можно ли назвать это «жестокостью в лёгком, как облако, стиле»? Возможно. А в конце — да, существует легенда, что император Хуэй-цзун из династии Сун был реинкарнацией Ли Юя. Кому интересно — поищите. Однако вздохнём: если бы не было этой тихой боли — разве пало бы государство с ещё большей скорбью? Не было ни рыданий, ни криков отчаяния.   Не было «великой скорби».  Но сердце было ранено. Когда дым рассеялся, когда пыль улеглась — пусть хотя бы останется в памяти:   был когда-то человек с запястьями, белыми как снег, в одеждах небесной воды покоривший целую империю. «Мир опустел, одиночество — навсегда».