meant to be

      Королевские охотничьи угодья в Каутсе простирались на площадь, которая могла бы сравниться с третью Вириды. Леса были густы, обжиты хищниками, дикими кабанами, оленями и пушным зверьем. Здесь же при наличии ловких рук и зоркого глаза можно было подстрелить глухаря, рябчика или тетерева. Если повезет, отыскивался перепел или куропатка. Кроме боровой дичи, Каутс славился и степной. Некогда здесь были пахоты, да только те уж сто лет назад поросли полевыми цветами, вольной травой и мелким кустарником, в котором скрывались фазаны, вяхири и горлинки. Подобравшись к сети озер, окруженной болотами, зарослями камыша и рогоза, вполне удавалось отловить или пронзить стрелой из арбалета крякву, камышицу и черного гуся.              Десятки егерей сторожили эти места, не позволяя охотиться тем, кто не получил личного разрешения от короля.              Прежде, пока отец был еще молод, Минхо часто бывал здесь, особенно зимой, когда открывалась охота на кабана. Летом же отец с друзьями мог загнать кролика, оленя или лису. Минхо до сих пор помнил гром охотничьих рожков и трекот манков, вой гончих и их задорный лай, гогот охотников, крики и рык — на своей предпоследней охоте Хитрый Ли вместе с друзьями завалил огромного медведя. Минхо помнил раскрытую медвежью пасть, слюну, натянувшуюся между клыков, и длинные острые когти, способные перерезать глотку одним взмахом. Отец тогда взял Минхо с собой, приставив к нему в няньки одного из охотников. Минхо с гордо выпрямленной спиной восседал на лошади, следуя за отцом, и видел, как тот перерубил глотку медведю, уже пронзенному парой охотничьих копий.              Это несколько изменило отношение Минхо к отцу, которого тот привык видеть сияющим золотом и улыбкой на пирах или хмурым, раздраженным и уставшим в своем кабинете.              В тот день Хитрый Ли не улыбался — казалось, его лицо отражало сожаление и печаль — и все же взгляд его горделиво ликовал победой.              Тогда Минхо не мог понять отца в полной мере, но теперь неожиданно близко подобрался к этому чувству.              Воспоминания нахлынули на Минхо в тот же миг, когда он увидел старый особняк, служивший охотничьим домиком для королевской семьи. Особняк высотой в три этажа с мансардным чердаком был сложен из обточенного камня и стоял здесь, кажется, еще со времен Ли Основателя. Если верить рассказам местных, прежде он принадлежал лорду, правившему этими землями еще до коронации династии Ли. Как бы то ни было, теперь хозяевами по праву считались короли и их потомки.              Крыша особняка давно поросла мхом и местами протекала. Малочисленные слуги во время дождей и снегопадов суетились, подставляя на чердаке ведра и латая крышу между осадками. Ее бы сменить полностью, да только никто смысла в этом не видел: теперь король появлялся здесь не чаще раза в год. Слуг было мало, да и те не находили себе занятий, комнаты пылились, жизнь утекла отсюда давным-давно. Единственными, кто хоть как-то пытался ее поддерживать, оставались старый дворецкий Хир и древняя ключница Акус.              Эти двое застали еще деда Минхо. Они казались столь же вечными, как и сам особняк Каутса.              Когда в предсумеречное время Минхо только выехал на лужайку перед особняком, сам Хир едва ли не бросился к нему на радостях, но, само собой, послал пару мальчишек, чтобы те встретили принца и оказали почести его лошадям.              Смольку и Буяна тут же завели в просторные стойла на конюшне.              Напоили, накормили, отмыли.              С Минхо полагалось сделать то же самое.              Вмиг все слуги, от сварливой Акус до молодых девок-горничных и любопытных парней-камердинеров, уже позабывших, зачем они здесь нужны, выстроились внутри особняка перед главным входом — должно быть, Хир позаботился. Он вместе с Акус проводил Минхо мимо слуг, склонившихся в самом низком из всех возможных поклоне. Одежда прислуги была тщательно подобрана, аккуратна и выглажена. Ни единой лишней детали, ни единого недочета.              Минхо пропах костром, сырой землей и полевыми травами. Его сапоги были стоптаны, плащ испачкан в грязи, а волосы спутались от ветра.              Вдохнув здешний воздух, овеянный духом свечного воска, теплой пылью и старой тканью, Минхо гордо выпрямил спину и наконец-то расслабился.              Он был дома.              Не совсем, но все же Каутс в некоторой степени являлся им — его пристанищем, его крепостью.              Взмахнув рукой, Минхо единым жестом отпустил всю прислугу, которая с выражением покорности на лицах и с буйством интереса в глазах разбежалась по своим делам. Теперь они у слуг появились.              Прачки грели воду в чанах для одежды, камердинеры помогали горничным разжечь камины и печи, а повара и кухарки суетились на кухне, полные готовности выдать Его Высочеству достойный ужин. Они и не догадывались, что Минхо был бы рад простой плошке каши и оказался бы безмерно счастлив, подай ему слуги кусок прожаренного мяса.              Акус — с той скоростью, которую ей позволял возраст — поспешила отворить все прежде закрытые двери. Она ворчала на горничных и подгоняла их едким словцом.              Минхо сразу же захотелось отдохнуть от этого хаоса, вызванного его приездом, и спрятаться в своей комнате на часок-другой, пока не подадут ужин.              — В угодьях все славно, Ваше Высочество, — неторопливо, со старческой теплотой в голосе говорил Хир, провожая Минхо наверх, в его покои, состоящие из спальни, туалетной комнаты, гостевой и кабинета. — Разве что давеча, вот на прошлой же неделе, один из молодых егерей наткнулся на затушенный очаг в наших лесах на западе. Подтянули всех остальных и отловили толпу мальчишек, пускавших стрелы в птиц.              Путь до покоев Минхо пролегал через сеть коридоров, увешанных картинами и головами убитых животных. Полы были выстланы плотными коврами с обтершейся бахромой.              — И чем же все окончилось? — поинтересовался Минхо, ступая на очередную лестницу. Он шел многим медленнее, чем обычно, чтобы Хиру не было совестно за то, что он не поспевает за принцем.              — Оказалось, это мальчики из деревни, что стоит на границе леса. Мы созвали всех местных и устроили публичное порицание, взяли с их родителей по серебряной чеканке и обязали каждого явиться и выдраить псарню.              — Сразу видно, что к наказанию руку приложила Акус, — усмехнулся Минхо.              — Вы уж не серчайте, Ваше Высочество. Мальчишки-то совсем маленькие были, глупые дети, вот мы пороть их и не стали да и в город на судилище не отправили. Вы поймете меня, — благодушно проговорил Хир. Минхо действительно понимал.              Они поднялись на третий этаж.              Здесь было мало света. Хир нес в руках подсвечник с гроздью из пяти огарившихся свечей — этого становилось достаточно, чтобы разглядеть морды вывешенных в коридоре животных. Чучела птиц ютились на жердочках из коряг, прикрепленных к стенам. Сюда же на резных деревянных основах прикреплялись головы кабанов, лосей и оленей. В переходе между коридорами застыло чучело лисы с глазами-бусинами и грязно-рыжей шерстью. Минхо знал, что на втором этаже было больше волков, а на первом — в трапезном зале — висела голова того самого медведя, некогда убитого королем.              — Надолго ли вы к нам? — спросил Хир, открывая перед Минхо двери в покои.              Спальня Минхо была просторной, со множеством полупустых платяных шкафов и сундуков. Кровать сокрывалась высоким балдахином; возле камина, уже разожженного, приютилось два кресла с бордовой обивкой; две маленькие тумбы на изящных резных ножках стояли подле изголовья, около изножья примостился обшитый гобеленовой тканью диван, а под окном — бархатная тахта. В центре стоял небольшой дубовый столик, увенчавшийся фарфоровой вазой с букетом сухостоя и сразу несколькими подсвечниками.              — Завтра отправлюсь в путь, но прошу не писать об этом ни отцу, ни матушке.              — Как же так? — рассеянно пробормотал Хир. — Уже завтра?              — Перед вечерним часом.              — Куда же вы поедете — в темноте-то! Ваше Высочество, сжальтесь над стариком и над его полным тревоги сердцем!              — Мне ехать не так далеко, — мягко улыбнулся Минхо. — Тем более со мной будет мой друг — умелый воин. Он защитит меня в случае надобности, но не думаю, что она возникнет.              — Когда прибудет ваш друг? Стоит ли подготовить для него комнату?              — Гостевую, — кивнул Минхо. — Ту, что в конце моего коридора.              — Ваше Величество, в ней совсем нет света, всего одно окно, подтекающий потолок, да и камин…              — Хир, — перебил его Минхо, многозначительно глядя старику в глаза, — прежде я неверно выразился. Этот человек — он не совсем мне друг. Скорее, тот, чья цель — оберегать мою жизнь. Я не хочу потчевать его излишними богатствами и удобствами. Тем более на одну ночь.              — Я понял вас, Ваше Высочество, — тут же ответил Хир. — Я немедля скажу, чтобы эти покои подготовили.              Старый дворецкий откланялся, закрывая за собой дверь.              В свое время он часто составлял Минхо компанию, пока его отец до поздней ночи, а порой и до раннего утра выпивал с друзьями и игральничал в карты. В тот период Минхо только начинал вступать в нежный юношеский возраст, который сопровождался чувством противления порядкам, заведенным старшими, поэтому даже на шутливые приглашения отца выпить вместе с ним, Минхо отвечал отказом. Верта в Каутс приезжала редко, Енбок же предпочитал не отправляться с отцом на охоту, а прогуливаться по коридорам и галереям, рассматривая набитые соломой и пухом головы. Минхо это занятие увлекательным не находил, поэтому все, что ему оставалось, — это коротать часы в присутствии наиболее образованной прислуги, то есть в компании Хира.              Хир любил книги. Относился к ним так бережно, как даже в королевской библиотеке не умели. В его комнате было много преинтереснейших экземпляров, которые пережили не одного короля, но, возможно, после смерти Хира навсегда затеряются или окажутся проданными.              Часть бестиариев, что нынче пылилась в комнате Минхо в Арборе, Минхо получил именно от него, а потом тайно вывез из Каутса в обертке из одежд. Когда старик скончается, Минхо лично приедет в Каутс не столько для того, чтобы попрощаться с ним, сколько для того, чтобы сохранить книги, которые были Хиру так дороги.              Камин потрескивал тихим огоньком. На каминной стене висело чучело рысьей головы. Бывало, эти кошки забредали в Каутс из более северных лесов.              В детстве Минхо боялся этого чучела. Морда его была направлена в сторону кровати, и Минхо казалось, что бусинные глаза следят за ним в темноте. Хир успокаивал его, даже рассказывал, как именно Хитрый Ли подстрелил эту рысь толстой арбалетной стрелой, и все же Минхо иногда по-прежнему чудилось, что чучело оживало ночью, скалилось и желало впиться в него зубами, отомстив его отцу.              Было в этой рыси нечто потаенное.              Минхо стоило бы отпустить это чувство, но он все равно старался не смотреть на чучело.              Чушь.              Только он вздумал сесть в кресло перед камином, как нечто коснулось его плеча и впилось когтистой лапой, касания которых напоминали царапанье кошачьих зубов.              Минхо невольно улыбнулся, радуясь возвращению Фида.              — Ну что ты, мой хороший, — Минхо позволил соколу пересесть в руки и приласкал его, гладя по перьям, — ну что ты, славный… Как поживал?              Фид в ответ радостно заклокотал. Одна его нога была подогнута, и в когтях он сжимал сверток.              Ответ.              Минхо поспешил высвободить Фида из хватки нити, которая обвязывала его лапу.              Фид благодарно закричал — вспорхнул и сел на рысью голову. Минхо вздохнул. Лишь бы сокол опять не начал ее клевать — однажды он впился клювом в рысье ухо, слегка его обтрепав. Заметивший это позднее Хитрый Ли расстроился, и Минхо стало совестно за тот поступок, которого он не совершал.              Да, Минхо не нравилась эта рысь, но отец повесил ее в комнату Минхо лишь потому, что сам ею дорожил — это было проявлением его любви, которую Минхо безоговорочно ценил.              Теперь же на голове восседал Фид и наблюдал за тем, как Минхо тревожным движением раскрывает письмо и бредет в кабинет, на ходу читая короткое послание от Хенджина.              «Ваше Высокомерчество,              Мы благодарим тебя за интерес и за проявленную заботу. Мы — это я и Чонин, который усилиями Чана пребывает в полном здравии и в скверном расположении духа. В чем он, естественно, сознаваться не желает. Поветрие Ив Чонина щадит: он по-прежнему нем, полностью потерял зрение в правом глазу и лишь частично ослеп на левый, кожа его рук суха и груба, чему Чан противостоит всевозможными мазями и отварами. Пока что успешно, и иные признаки поветрия Чонина не трогают.              Чан же благодарить тебя не желает. Все бурчит о том, что ты посмел подкинуть ему лишней работы, однако в Чонине он души не чает и уже почитает его собственным сыном (что, собственно, и является причиной скверности духа Чонина). Работа Чана складывается медленно и отвратительно неудачно. Он наблюдает несколько больных поветрием, пробует на них лекарства, но исцеления так и не происходят. Собственно, недавно он смог подобрать мази и порошки, замедляющие процессы в организме (ими он и потчивает Чонина), но не более того. Об этих лекарствах Чан уже доложился и Грануму, и Его Величеству, и всем знакомым ему лекарям. Но ингредиенты и процедура приготовления довольно затратны, так что вопрос целительства населения с их помощью скорее всего получит лишь один единственный ответ: никто никому не поможет и ничего не изменится. Купить лекарства смогут разве что весьма обеспеченные купцы и большая часть аристократии, то есть те, кто и так действию Поветрия Ив подвержен не был.              Сам же я не заразился. Чан пробует на мне и на себе какое-то снадобье, которое должно помешать заразе проникнуть в наши тела. Не знаю уж, его это заслуга или заслуга моей удачи. Отмечу лишь, что снадобье просто отвратительно на вкус и, делая глоток, иногда я желаю все-таки умереть от поветрия.              Надеюсь, тот таинственный способ, который ты упоминал, действительно исцелит Чонина. Может, его хватит и на кого-нибудь еще.              Из радостного: я отправил гонца в замок к Грануму, написав Авене письмо. Думаю, если я доживу до этого дня, мое счастье все-таки случится, потому что Авена ответила мне письмом, пропитанным ее духами. Я получил письмо совсем недавно, бумага еще не успела потерять аромата. Я положил его на столик рядом со своей кроватью. Когда вырвусь отсюда, потрачу первый же вздох свободы на то, чтобы встретиться с ней и предложить ей руку, сердце и свою преданность. Рано радоваться, но я уже уверен в том, что она мне не откажет. Однако надо сделать это как можно скорее — прежде, чем Гранум помрет, а, судя по письму Авены, тот совсем плох.              Ну, не буду больше отягощать сердечными делами бессердечного человека.              Напишу, если ситуация хоть сколь-нибудь переменится.              

Твой друг

      

Друг Его Высочества,

      

верный соратник в борьбе со скукой,

      

Его Сиятельство,

      

наследник малой доли Сегеса и,

      

пока ссора не разлучит нас,

      

владелец покоев во дворце Арбора,

      

граф Хван названный Хенджином»

             Дочитав, Минхо опустился за стол в своем кабинете — в небольшой комнатке со светлым окном и столом из ольхи, на котором в аккуратном порядке были разложены перья, чернильницы и стопка бумаги рядом с ее свертками.              Настольная свеча пламенела ярким огнем.              Письмо Хенджина не освободило Минхо от горечи, лишь напомнило о ней, но все же несколько облегчило совесть. У Чонина еще оставалось время, а Хенджин и вовсе пребывал в полном здравии.              Минхо не знал, что ответить на это письмо и стоит ли вновь посылать Фида куда-то вдаль. Поразмыслив и перечитав написанное Хенджином, Минхо взялся за перо и бумагу.              «Я в процессе получения этого способа. Не хворай. И жди. Мы скоро приедем к вам — точнее сказать не могу.»              Вздохнув, Минхо отложил написанное. Долго распинаться было не в его манере. С Хенджином он позволял себе опустить все формальности, которые ненужной мишурой утяжеляли текст. Что еще Минхо мог ему написать? Что рассказать?              Хенджин не поверил ему даже насчет амфисбены, хотя теперь, когда та оказалась правдой, быть может, слова Минхо в его глазах могут удостоиться чуть большего доверия. И все же недостаточного, чтобы поверить в то, что магия вернулась, а Минхо не сошел с ума, таскаясь следом за каким-то проходимцем.              Или все же переписать письмо?              Добавить что-нибудь о себе или спросить Хенджина о немного большем. Но есть ли смысл? Когда Фид примется доставлять ответ Хенджина, Минхо может оказаться уже на подъезде к Монсу.              Задумавшись, Минхо пододвинул к себе новый лист бумаги и застыл над ним с пером. Чернила жирно капнули, промочили лист насквозь. Минхо отбросил перо и откинулся на спинку стула.              Его плеча коснулись — Минхо вздрогнул.              Это прикосновение было холодным.              Это точно не был Джисон.              Когда Минхо обернулся, увидел лишь пустоту и тени на стене, колышущиеся вместе с пламенем свечи.              Вновь касание — уже к другому плечу. Теплая рука грузно опустилась на плечо, и Минхо мотнул головой в сторону, снова оборачиваясь и теперь уже глядя на Джисона.              Он хотел было уже гаркнуть Джисону что-то недовольное, но тот отвлек Минхо от мысленно планируемых обвинений своей ослепительно пакостной улыбкой. Она была самодовольной, горделивой и сияющей.              — Что ты опять устроил? — недовольно прошипел Минхо, сбрасывая руку Джисона со своего плеча. Минхо не нравилось, что та ладонь Джисона, которой он не покушался на его личное пространство, была спрятана у него за спиной. Это было подозрительно и не предвещало ничего хорошего. — Как ты вошел? — Минхо перевел свой взгляд обратно на бумаги.              — Как обычно, — Джисон хмыкнул, и его рука вновь очутилась на плече Минхо, сжимая и заставляя обернуться на себя.              — Плохо, — Минхо вздохнул, все же удостаивая Джисона взглядом, словно нехотя, но собственным умом осознавая, что это лишь притворство. Когда Джисон появился, Минхо стало спокойней. Так не должно было быть. — Слуги знают, что со мной будет друг. Они подготовили для тебя комнаты и наверняка ждали твоего появления через парадный вход. И как, спрашивается, я объясню им твое внезапное возникновение в пределах дома?              — Подготовили комнаты? — переспросил Джисон с усмешкой.              — Да. Я велел. Но ты не о том думаешь. После будешь отлеживаться в кровати, — Минхо, отведя взгляд от лица Джисона, теперь пытался высмотреть, что же тот прятал у себя за спиной.              — Я вполне мог бы переночевать у тебя, а слугам и не обязательно было знать, что я был.              — Это глупости, — отмахнулся Минхо. — Тем более, прибудь я совсем один, это выглядело бы странно. Не пристало мне… Да что ты там прячешь? — Минхо дернулся вперед, пытаясь перехватить руку Джисона, но тот увернулся.              — Каким-то неведомым мне образом ты превращаешь любопытство в порок, — вздохнул Джисон. Теперь обе его руки были видны, и в одной из них он держал оплетенную кожей книгу. — Ты слишком резок и нетерпелив.              — Кто бы говорил, — пробормотал Минхо, но в нем больше не было желания злиться. Интерес затушил его нахлынувшей волной, и Минхо впился взглядом в потертый корешок. — Что это?              — Подарок.              И когда Джисон успел обзавестись теми, кто желал ему что-нибудь подарить?              — От кого? — Минхо пытливо уставился на него.              — От меня, глупец, — и Джисон впихнул книгу в руки Минхо. — Тебе.              — Ты, верно, шутить изволишь? — Минхо мельком бросил на Джисона удивленный взгляд, который тут же вернул книге. Он все пытался понять, в чем же подвох. Книга казалась старой, но не потрепанной. Кожа цвета красного дерева была идеально натянута на обложку, не обтерлась и не обтрепалась. В углах и на корешках имелось золотое тиснение в виде извивающихся лоз, и в самом центре обложки, переливаясь старым потемневшим золотом располагался меч, опутанный плющом. Тонкая работа. Нет, здесь точно должно было быть что-то не так. Минхо раскрыл книгу, и она слегка хрустнула, являя свое нутро из плотной пожелтевшей бумаги. Форзацы были прошиты синим сатином. — Она пустая, — Минхо посмотрел на Джисона, всем своим видом выражая то, что он и так знал о некой готовящейся для него гадости.              — Я знаю.              — О, конечно ты знаешь, — Минхо положил книгу на стол. А чего он еще ожидал? Да, в моменте он позволил себе понадеяться, что Джисон вдруг действительно решил сделать ему подарок — но Минхо ошибся. Впрочем, ему не впервой ошибаться. Очередная насмешка, пускай и слегка плоская. Но все же от того, что Минхо на мгновение обрадовался, теперь его захлестнула обида. Это было так глупо. Так предсказуемо.              — Я подумал, что она тебе пригодится, — Джисон сел на край стола. Он смотрел на Минхо сверху вниз.              — Само собой. Только отвернись и ты поймешь, как эта книга полезна для меня, когда ею прилетает по твоему затылку.              — Это не просто книга, вороненок, — Джисон прыснул. — Это книжка для записей, — он пододвинул ее к Минхо. — Я видел, как ты черкаешь что-то на бумаге, и посчитал, что, раз ты решил посвятить чудовищам пару строк, то пусть они хотя бы получат достойный переплет.              — Я не…              — Я видел, что ты рисовал амфисбену. Подумал, что если ты хочешь создать свой бестиарий, то это неплохая идея. Возможно, многие существа преобразились, иные никогда не вернутся, а третьи и вовсе доселе известны не были. Согласись, что в тех книгах, которые ты читал, иногда недоставало ясности, а порою была записана ложь, — Джисон неясно улыбнулся. Свечные блики окутали его лицо. — Нечто новое будет лучше, чем те бестиарии, что хранятся у тебя.              — Думаешь, что я создаю свой бестиарий? — Минхо приподнял бровь.              — Думаю, что ты мог бы. К тому же, зная тебя, ты добавил бы туда много слов о своих славных битвах с этими тварями.              — Разве битвы были славными? — Минхо усмехнулся.              — Ты прав. Большую часть времени ты попадал впросак, но, как и любой, кому доступно умение писать, ты всегда можешь наврать. Не лги, что ты никогда не думал об этом.              — Если я хочу просветить людей, к чему мне ложь? Я не настолько самовлюблен, — Минхо нахмурился, улавливая отголосок чужого смешка. — Лучше умолчать правду и не писать ничего.              — Умалчивание — та же ложь. Она создает пробелы в истории, которые легко заполняются пустыми домыслами, но так как правды никто не знает, домыслы приобретают больший вес, чем истина, — Джисон спрыгнул со стола. — Я спущусь и зайду через парадный вход, чтобы твои слуги поприветствовали меня. В конце концов, кто откажется от почестей?              — Но ты не…              Не успел Минхо договорить, как Джисон растаял в тени.              — Раздери его Фамес, — выругался Минхо.              Джисон действительно сделал ему подарок — и ничего не попросил взамен. Мелочь, и все же…              Минхо осторожно принялся переворачивать каждую страницу, проверяя ее на наличие подозрительных магических надписей. Все страницы были чисты, и лишь на нахзаце, в нижнем правом углу имелась каллиграфическая черная «Ф» с точкой, следующей за ней. Минхо провел по ткани пальцем — буква была словно вдавлена, впечатана в сатин. Скорее всего, такую пометку оставил книжник, чтобы обозначить свое производство и принадлежность этого изделия его руке. Мастера часто поступали подобным образом, надеясь, что о них не забудут и придут к ним для заказа книги в следующий раз.              От записной книжки пахло пылью, теплом и иссушенными цветами.              Минхо раскрыл ее на первой странице. Плотная бумага была приятная на ощупь.              Глупо.              Вести подобные записи — какая несуразица!              Минхо обмакнул перо в чернила и крупными ровными буквами вывел «Амфисбена».              Он набирал чернила и оставлял ими линии, рисуя змею — неудачно, не лучшим образом, но стараясь сделать акцент на том, что ему бросилось в глаза. Возможно, Джисон был не прав, и его занятие не представляло никакой пользы, и тем не менее Минхо становилось спокойнее, легче от того, что он оставлял буквы на бумаге. Он описывал размеры амфисбены, все возможные опасности, которых стоило бы от нее ожидать, свое впечатление, место, где произошла встреча, и способ, которым амфисбена была убита.              Когда Минхо окончил писать, он оставил книжку раскрытой, позволяя чернилам просохнуть, взял письмо, предназначенное Хенджину, и вернулся в спальню.              Фид перебрался с головы рыси на изножье кровати. Садясь на диван, Минхо подозвал его, и сокол резво бросился ему на колени. Расклокотался, словно вещая о чем-то. Минхо мягко улыбнулся, приглаживая перья Фида и делая вид, что понимает его речь, но взаправду ее слушая. Когда Фид успокоился, Минхо вновь доверил письмо своему посыльному и выпустил его в окно.              Занавеси колыхнулись, когда Фид задел их взмахом крыла. Колыхнулись, когда его уже и след простыл.              Минхо настороженно замер.              Каждый лишний шорох пугал его. Каждая тень казалась притворной. Скрывающей что-то, таящей. Минхо с настороженностью относился ко всему, что его окружало, и не доверял той действительности, в которую его помещала ограниченность зрения и слуха.              Он хотел было достать меч и уже приблизил ладонь к ножнам, но не ощутил под пальцами рукояти.              Минхо все время забывал о том, что у него больше нет меча. Нет того, что могло бы его защитить.              Минхо взял со стола подсвечник и крадучись подошел к окну. Резко одернул штору.              За ней оказалось пусто.              Сквозь открытый оконный проем Минхо ощутил дуновение ветра.              О, Фамес!              Это был просто ветер. Минхо знал это, и все равно испугался. Осознавал, и все же стоял возле окна, неестественно сжимая подсвечник и готовясь им ударить то, что никогда не существовало.              Кажется, он начал сходить с ума.              Раздался скрип — и Минхо резко обернулся, выставляя подсвечник перед собой. Чучело головы над камином слегка накренилось, но скрип принадлежал не креплению, скользящему по кирпичам.              — Ваше Высочество, — размеренно проговорил Хир. Лицо его, как и всегда, выражало спокойствие и благодушие, но в глазах застыл вопрос под тенью изумления, — я стучал, но вы не ответили, и я разволновался. Прошу прощения, что вторгся без разрешения.              — Я больше не маленький мальчик, Хир, — вздохнув, ответил Минхо и поставил подсвечник на надкаминную полку, по пути поправляя чучело. — Не стоит входить в мои покои, если на то не было позволения, — он старался звучать как можно мягче.              — Прошу меня простить, — повторил Хир.              — Надеюсь, я тебя не напугал, — Минхо ободряюще улыбнулся. Он любил этого старика.              — Вовсе нет.              — Чего не могу сказать о себе.              — Прошу прос…              — Хир, эти извинения ни к чему. Мне самому жаль за то, что я доставил волнения. Сегодня было много дел. Вместе с собой я привез ворох хлопот…              — Вы про своего друга?              — И про него тоже. Думаю, мы отужинаем в моей гостиной.              — Ваш друг — герцог Хан — он уже ждет вас за столом в трапезном зале. По его просьбе, блюда подадут, как только вы подойдете. А пока герцог Хан изъявил желание продегустировать все винные образцы из погреба.              — Кто бы сомневался, — Минхо усмехнулся. — Что ж, раз так, то я тотчас переоденусь и спущусь к нему, — он распахнул один из платяных шкафов в надежде найти что-нибудь по размеру.              — Я тут же позову камердинера, он поможет вам с одеждами.              — Не утруждайте их этим. Лучше, прошу, пусть кто-нибудь подкинет дров в камин. Остались лишь угли, а из трубы веет холодом.              Хир, кивнув, собирался уже было откланяться, но замер в дверях.              — Ваше Высочество, разум мой стареет, и память уже не та. Герцог Хан… Все никак не могу припомнить хоть что-нибудь о роде Ханов. Если этот человек — ваш друг, то, должно быть, у него высокий чин и внушительные заслуги. Мне было бы ужасно неловко перед ним, прознай он, что я ничего не могу вспомнить о его предках. Да еще и о герцогах — я знаю всех маркизов и графов, а уж герцогов-то и подавно обязан.              — В этом нет твоей вины, — Минхо покачал головой, доставая из шкафа одежды неброского черно-синего цвета. В одном из сундуков должны были отыскаться новые сапоги. Он помнил, что здесь оставались одни — из черной кожи, с высоким голенищем и с серебряной застежкой. — Мой друг — первый герцог в своем роду. Его отец был мелким баронеттом, а когда он скончался, все небольшое наследство отошло старшему брату. Мой друг был средним. Он пришел ко дворцу, стал моим личным рыцарем и после значительного достижения по моей просьбе отец пожаловал ему титул и земли. Далеко на севере, у самых лесов Феры. Собственно, туда мы и держим путь, чтобы взглянуть на все.              — Что же за достижение?              — Дошли ли до вас слухи о том, что я якобы в одиночку погубил огромного двуглавого змея?              — Само собой! Местные уже вовсю величают вас принцем-змеегубом.              — Отец настаивал на том, чтобы я признал свою единоличную победу. И я сделал это, взамен потребовав, чтобы тот, кто мне помог, был вознагражден. Отец не проявил особой радости, исполняя мою просьбу, поэтому мы и решили ехать сейчас, по-тихому, чтобы подождать, пока его гнев сменится милостью.              — Вы поэтому просили не писать ему?              — Да, — Минхо кивнул. — И я надеюсь на то, что моя просьба будет исполнена. Хир, ты долгие годы был моим другом. Останься им, — Минхо заглянул старику в глаза, убеждаясь, что тот согласен утаить от короля такую мелочь, как пребывание Минхо в Каутсе.              Минхо не хотел, чтобы отец получил письмо по целому ряду причин, начиная от того, что сроки пребывания Минхо здесь будут крайне малы, а даты не сойдутся с теми, о которых он говорил отцу, заканчивая тем, что тогда некто из дворцовой свиты — тот, кто, вероятно, пытался его отравить — узнает, что Минхо жив. Конечно, с учетом того, что Минхо приехал-таки в Каутс, вскоре об этом станет известно, но так он мог хотя бы потянуть время и, может, заставить преступника оступиться, выдав себя.              Но сейчас это было не столь важно.              В любом случае, Минхо предпочитал оставить за собой право побыть немного в тени.              Хир ушел, а Минхо мысленно обругивал Джисона за то, что он назвался герцогом, а не каким-нибудь бароном или баронетом. Но ему, разумеется, хотелось навлечь на Минхо побольше вопросов да неприятностей и забрать чужое любопытство.              Минхо облачился в одежды и зачесал волосы гребнем, стараясь привести себя в достойный вид — не хватало еще, чтобы местная прислуга запомнила принца грязным оборванцем. После ужина ему нагреют ванну — и тогда Минхо наконец-то сможет ощутить себя вновь кем-то, кто не бродяжничал по лесам, деревням и тавернам несколько недель.              С горем пополам Минхо отыскал сапоги, которые оставил, как ему казалось, около кровати, а нашлись они под тахтой. Когда он сел на нее, занавески вновь замельтешили волнами, но в этот раз Минхо заставил себя не обращать на это внимания.              Не хватало пугаться теперь и ветра — Джисон, узнав, засмеет.              Вечно у него на губах обличалась эта дурная улыбочка, от которой Минхо хотелось задохнуться от возмущения и от чего-то еще, сдавливающего грудь — впрочем, вполне вероятно, Минхо действительно задыхался, когда перебрасывался с Джисоном парой привычно недружелюбных слов, ведь на вдох просто-напросто не хватало времени. Минхо гадал, что же сказать Джисону, пока спускался в трапезный зал, и все никак не мог выбрать ни один из пышных красноречивых вариантов.              — Ты! — шепотом прикрикнул он на Джисона, садясь во главе длинного дубового стола.              Обычно на этом месте сидел Хитрый Ли, а если приезжала Верта, то она садилась во главу по другую сторону — далеко, но того требовал этикет. Минхо сидел по правую руку отца, Енбок — по левую, но иногда, нарушая пресловутый этикет, один из них садился ближе к Верте, чтобы не оставлять ее одну в окружении высокопоставленных, но абсолютно неинтересных ей людей.              Таких уж Хитрый Ли брал с собой на охоту, предпочитая их подругам Верты. Да даже когда герцоги, маркизы и графы брали с собой жен, они не могли скрасить вечера королевы и та скучала, немного печалясь, несмотря на то, что зал всегда был полон огней и гомона.              Сейчас же здесь царила тишина, и теней было больше, чем огня.              Зала с высоким потолком освещалась не полностью: лишь свечной люстрой, горящей прямо над занятой частью стола, парой подсвечников в подставках и огромным горящим камином.              Медвежья голова висела на стене прямо напротив Минхо, но там, в глубине залы, было так темно, что рассмотреть ее толком не удавалось.              На столе стоял разложенный по всем правилам серебряный сервиз, и две девушки из прислуги чинно стояли у входа в залу возле коридора, ведущего на кухню. Стоило только Минхо сесть на свое место, как они сразу же исчезли, поторапливаясь выполнить свои обязанности.              — Что вновь не так? — Джисон, сидящий по правую руку, поднял на Минхо тяжелый, но полный веселья взгляд.              Ох, изничтожь его Фамес! Рядом с Джисоном стояло несколько бутылок вина, а его кубок, очевидно, уже несколько раз наполнялся — Хир сказал, что Джисон проявил интерес к погребу, но Минхо и не думал, что тот вознамерится попортить всю королевскую коллекцию. Вино Джисона долго не брало, и, не останови его Минхо, тот мог бы упиваться им целую ночь.              Они встретились многозначительными взглядами, но, казалось, ни один из них не понял, что хотел донести другой и какое конкретно значение.              О, Фера — почему Минхо не приказал накрыть Джисону по другую сторону стола? Там, где было темно и Минхо не смог бы видеть его бесстыдного наглого выражения. Плевать, что это было бы странно — зато Минхо смог бы дышать спокойно.              Он устало посмотрел на Джисона.              Минхо не хотелось лишний раз изматывать прислугу: чтобы дойти до другого края стола, беднягам пришлось бы сделать не меньше двадцати шагов в одну сторону.              — Зачем ты представился герцогом? — зло шикнул на Джисона Минхо.              — Какая разница? Да и, думаешь, стали бы они так со мной возиться, — Джисон окинул взглядом бутылки, — если бы я назвался хотя бы графом?              — Ты легко мог припудрить им мозги, не взваливая на меня тяжесть оправданий.              — И ты позволил бы мне это с теми людьми, которых считаешь своими больше, чем остальных? — усмехнулся Джисон.              — Разве я могу тебе что-то не позволить? — Минхо раздраженно откинулся на спинку стула.              — Ты можешь обидеться, — Джисон пожал плечами. — Это мало что значит, но тоже неприятно. Хочешь вина? — Джисон уже пододвинул к себе его кубок. — Ты слишком обидчив. Не замечал за собой? — он плеснул ему почти до краев.              Минхо обернулся и заметил девушку, которая неловко застыла рядом с ними, держа в руках поднос с мясом. Вторая же принесла порции на персональных серебряных тарелках, тут же подсунув их на тарелку-поднос. На их лицах застыла напряженная тревожность, вызванная тем, что вино принцу подливал гость.              — Оставьте нас, — кивнул им Минхо, отпуская девушек. Те, откланявшись, встали обратно на свои места около входа. — Если вы потребуетесь, мы позовем, — Минхо натянул улыбку и демонстративно позвонил в колокольчик для прислуги.              Поняв, что принц не в лучшем расположении духа, те поспешили выполнить его просьбу.              Минхо отпил из кубка. Судя по вкусу, Джисон решил влить в него одно из лучших отцовских вин.              Плевать.              Хитрый Ли все равно появлялся здесь в последний раз так давно, что слуги успели отбиться от рук и растерять сноровку с толикой уважения, поэтому вряд ли король успеет обратить внимание на отсутствие экземпляров в своей коллекции прежде, чем уступит трон сыну.              — Разве это я держу многолетние обиды? — Минхо вернулся к диалогу с Джисоном. Не смотря на него, Минхо предпочитал разрезать утиную грудку, уставившись в тарелку.              — Не смей даже в шутку баловаться такими сравнениями, — Джисон резко захолодел в тоне.              — Прости? — Минхо взглянул на него, но Джисон не удостоил его ответным взглядом. — Мне правда жаль, — он вздохнул, опуская нож и вилку на стол. — Но я не… — Минхо попытался дотронуться до ладони Джисона, чтобы тот наконец-то посмотрел на него, потому что было странно, что он этого не делал, но Джисон увел руку от его касания, взяв в руки нож и вилку. По Минхо прокатилась волна ужаса, вставшая в горле комом отвращения. Что он делал? Он никогда не касался Джисона без надобности — даже тогда, когда Джисон строил на него в разы большие обиды.              Минхо стало неловко.              Все это ощущалось лишним — все, что он чувствовал. Эта неловкость, этот страх — они нарастали, кутали Минхо в кокон.              Зачем он вообще ответил Джисону? Потому что знал, что даже маленькое слово о прошлом заденет его. Зачем ответил, если знал?              Минхо не понимал себя. Он хотел задеть Джисона. Хотел всковырнуть его рану, чтобы тот наконец заткнулся и перестал себя так вести. Чтобы он перестал. Но теперь Джисон, быть может, взаправду обиделся — обиделся именно на него — и то, что ощущал Минхо из-за этого, было неприятным, склизким.              Минхо хотелось избавиться от этого чувства.              Его от него мутило.              — Опустим, — отрезал Джисон. Он вкрадчиво заглянул Минхо в глаза, всем видом давая понять, что лучше извинений для него будет прекратить этот разговор.              Прошлое пытало его, и Минхо вдруг — почти из вредности — захотелось расспросить Джисона о том, как именно он оказался в заточении.              В рассказе Джисона были очевидные несостыковки, но Минхо опасался в это лезть. Опасался по двум причинам, из которых озвучить — даже мысленно — он решался лишь одну: Минхо боялся узнать слишком много, что подтолкнет Джисона разорвать с ним договор.              В конце концов, в крайнем случае, в случае безмерной необходимости, Минхо был предположительно заменим.              Джисон всегда мог попробовать уговорить Енбока.              — Ненавижу, когда ты думаешь, — приторно протянул Джисон. — Каждый раз это заканчивается чем-то плохим или для тебя, или для меня, или для нас обоих. От тебя так и разит страхом, сожалениями и удрученностью.              — Заткнись и ешь, — сказал Минхо, резонно предполагая, что то же самое следовало бы сделать и ему самому. Он сомкнул пальцы, чтобы взять вилку, но вместо этого ощутил лишь пустоту. Принялся рассматривать стол. Вилки нигде не было. Должно быть, упала вниз, и Минхо стоило бы подозвать кого-нибудь из прислуги, чтобы ему поднесли новую, но и колокольчика на столе не оказалось. — Не думал, что ты начнешь вымещать обиду мелкими пакостями, — Минхо метнул на Джисона раздраженный взгляд.              — Во-первых, я не держу на тебя обид. Во-вторых, я не опустился бы до мелких пакостей, — Джисон гордо выпрямил спину. — Имейся у меня обиды, ты бы уже лежал на этом столе с грудью, пронзенной мечом.              — Меч, — тяжело простонал Минхо, изящно подхватывая кубок. Джисон проследил за этим его движением. На миг плотнее сжал губы. — Мне нужен новый меч, — он залпом опустошил кубок и тоскливо прикрыл глаза, вновь откидываясь на спинку.              — Мой меч всегда с тобой и в твоем полном распоряжении, — многозначительно произнес Джисон, вновь наполняя кубок Минхо. — Вот видишь, я не в обиде, и готов предложить тебе все, что у меня есть.              — Всегда со мной… — кисло повторил за ним Минхо. — Не напоминай мне еще и об этой горести. К тому же, беда может случиться тогда, когда тебя нет рядом.              — И то верно. Что же ты будешь без меня делать? — едко поинтересовался Джисон.              — Ликовать и радоваться? Коротать минуты в тишине и покое? — Минхо принялся крутить кубок, перебирая ножку пальцами и не поднимая его со стола. — И все же меч мне нужен. Я могу взять его отсюда, но большинство из здешних мечей стары и давно затупились. Придется заехать куда-нибудь, чтобы…              — Антрум еще стоит? — перебил его Джисон. Оглядев стол, он наклонился к Минхо и пододвинул его тарелку. Под ее краем обнаружилась вилка. Но Минхо был уверен, что еще минуту назад там она не отыскалась. Не стоило акцентировать на этом внимание.              — Антрум? Это же город, что неподалеку.              — Я знаю, глупый, поэтому и спрашиваю. Тут многое могло измениться с тех пор, как я побывал в этих местах в последний раз. Важно лишь одно: по-прежнему ли славится Антрум своими кузнецами?              — Этого я не знаю, надо бы… — Минхо вновь начал вертеть головой в поисках колокольчика. — Да где он! — всплеснув руками, Минхо услышал короткий звон, который донесся с пола.              — Если ты про колокольчик, то тебе только что посчастливилось спихнуть его со стола.              Стоило только Джисону договорить, как Минхо и впрямь заметил на полу колокольчик, уже взмывший в воздух благодаря руке одной из служанок.              — Вашему Высочеству будет что-то угодно? — спросила она. Минхо сразу понял, что та была небольшого ума.              — Знаешь про город Антрум? — встрял Джисон.              — Да, конечно. Полдня езды на северо-восток, и вы прибудете туда.              — Не совсем по пути, — отметил Минхо, повернувшись к Джисону.              — Не мешай мне, пока я беседую с дамой, — Джисон пихнул его в плечо, и Минхо заметил ошарашенный взгляд служанки. — Милая, ты мне вот что скажи: чем известен Антрум?              — Разрухой, — пробормотала служанка.              — А как же кузни?              — Нет уж кузен, господине. С полвека как нет, да и прежде их оставалось мало.              — И что ж это, ни одной жалкой кузенки не осталось?              — Ни одной. Разве что…              — Договаривай фразу, коли молвила слово.              — Сама я в Антруме никогда не бывала, да только отец всегда рассказывал про кузню в горе. Нынче переезжал он через хребет, через Антрум — с полгода как — и кузня та на месте была.              — Так что же ты говорила, будто кузен там нет?              — Так не в городе же кузня, господине. Выше города — на горе.              — Все, ступай, — махнул на нее Джисон. Служанка, дождавшись кивка от Минхо, поставила колокольчик на стол и исчезла. — Поедем через Антрум.              — И потеряем еще два дня пути.              — Мы не торопимся, — махнул на это Джисон.              — Ты — нет, а я…              — А тебе нужен меч. Если ты без меча помрешь в пути, мне не видать моих сил, а тебе — твоего слугу.              — И то верно, — Минхо продолжил есть. — Не видать тебе твоих сил. Что ж это, я тебе, выходит, дороже всего на свете? — он гаденько усмехнулся.              — Обходишься? Уж точно.              — Кто бы говорил. Треть пути, а мой кошель наполовину пуст.              — И наполовину полон, — Джисон отправил в рот кусок утки.              — Радость-то какая. Одно меня утешает — эту ночь я скоротаю без тебя. Наконец-то мои покои — не твои. Тебе подготовили гостевую. Отдохни как следует, а завтра вечером я выдвинусь в путь.              — Хочешь избавиться от меня? Жестоко с твоей стороны.              — Я полагаю, что напротив проявляю тем самым милосердие и позволяю тебе отдохнуть от наших пререканий. Сиди в своих покоях и не высовывайся оттуда, чтобы не наговорить ничего лишнего вновь — я уж тебя знаю, ты наговоришь. Поэтому лучше посиди в одиночестве. Чем тишина не лучше всякого отдыха?              — Вороненок, — вкрадчиво произнес Джисон, — я несколько сотен лет томился в склепе, погруженным в сон, которому не было конца и в котором не отыскивалось ничего, кроме моего собственного сознания и его потаенных, изуродованных частей. А после, когда я очнулся, единственным развлечением мне были собственные мысли и чужие воспоминания. Поверь, я лучше любого живущего на свете знаю, что такое одиночество, и оно никогда больше не принесет мне спокойствия. Каждый раз мое возвращение становится пыткой. Я вновь и вновь прокручиваю в голове то, что было прежде, и представляю, как мне удастся провести следующую ночь. Ты действительно считаешь, что отдельной комнатой сделал мне одолжение? Да оставь ты меня в промозглом гроте вместе с моим злейшим врагом, я и то буду тебе больше благодарен. Мне нужен кто-нибудь живой рядом, мне нужен разговор. Пусть его веду я, пусть я подслушиваю чужую речь — неважно. Если сам не желаешь уделить мне слово, так не сетуй потом, что я веду речи с другими.              — Так ты все то время, что был в склепе, оставался при сознании?              — Я был во сне, но этот сон оказался лишь темницей для моего разума, — Джисон опустошил очередной винный кубок, тут же его наполняя. — Я ощущал все то время, что тянулось сквозь века, я осознавал себя, но пребывал во сне. Словно стал бестелесным духом, запертым в мире, где любая дорога вела к своему началу, где, кроме меня, не было ни души, и я не мог перестать блуждать.              Минхо задумчиво ковырялся вилкой в остатках фасолевого салата.              Что-то холодное коснулось его ноги и тут же исчезло. Минхо не обратил на это внимания. Его занимало иное.              Джисон вдруг оказался таким искренним. Минхо не должен был представлять, каково было Джисону, и все же представлял. Не должен был его жалеть, но все же жалел.              Сожалел.              Минхо позвонил в колокольчик.              — Подайте нам вина в мою гостиную, — попросил он служаку.              — Неужели я теперь удостоен сочувствия, — усмехнулся Джисон. — Как благородно с твоей стороны. Теперь я в полной мере могу ощутить твою жалость, — Джисон взглянул на Минхо снизу вверх, и пресловутая жалость вмиг покинула сердце Минхо.              Даже сейчас Джисон все делал с издевкой, заложенной во взгляде, в словах, в жестах.              Минхо встал из-за стола.              Джисон остался сидеть.              — Мне не к чему твои подачки, — бросил он вслед Минхо, вновь устремляя все свое внимание тарелке, словно ему действительно было плевать.              Минхо с досадой думал о том, что это не так.              Да что на Джисона нашло?              Прежде он не был таким обидчивым и ранимым.              — Джисон, — на выходе Минхо обернулся, окликивая его через весь зал. Стены звучно отразили имя. Оно долго таяло в воздухе, долго висело в пространстве, окутанном акустичностью, а после растаяло, и настала оглушительная тишина. Все это было обернуто в миг, почудившийся Минхо утомительно вечным. — Спасибо. За подарок. Он был очень кстати.              Не дождавшись ответа, Минхо ушел. Он надеялся, что попал в точку и эти слова возвратят Джисону ту циничную невозмутимость, к которой вдруг примешалась зазлобчивость.              В туалетной комнате его покоев уже наполнили ванну. Минхо отослал дежуривших камердинеров и опустился в горячую воду. Она пахла розовым маслом и тяжелым мускусом. Давно Минхо не удавалось расслабиться в воде.              Он прикрыл глаза, оперевшись руками на края ванной и откинув голову.              Минхо все никак не мог перестать думать о Джисоне и о его подарке — и чем дальше заходили его рассуждения, тем больше Минхо уверялся в том, что в последнее время Джисон сильно переменился и начал относиться к Минхо иначе, хотя и тщательно пытался притвориться, что все так, как было прежде. Кажется, это началось в тот самый день, когда Джисон спас Минхо от кеаск.              О, как же стыдно!              До сих пор и безмерно.              Минхо мысленно содрогнулся. Он вспомнил прикосновения Джисона к его оголенной коже. Они были полны магии и казались нестерпимо горячими — и словно оставляли ожоги, которые ничем не стереть. Как Минхо мог допустить подобное?              Вновь пустые вопросы.              Сквозняк прохладой прокатился по лицу Минхо — кто-то открыл дверь. По бесшумности шагов он легко мог предположить, кто именно. И как ему только совести и ума на подобное хватало?              — Джисон, выйди сейчас же! — Минхо дернулся в ванной, резко распахивая глаза, однако в комнате, да и в дверном проеме, никого не было.              Минхо уставше откинулся обратно на борт, но тут на туалетном столике упала одна из склянок и покатилась. Сорвалась с края, вдребезги разбилась о пол. В комнате запахло лавандой.              Шторы резко затрепетали на ветру, забились разбушевавшимися волнами, и Минхо уставился на закрытое окно, которое они обрамляли.              Вешалка с его одеждами упала на пол — Минхо вмиг обернулся на нее.              Раздался звонкий треск — огромное серебряное зеркало над туалетным столиком покрылось царапинами. Минхо едва успел разглядеть свое испуганное отражение, как вдруг оно исчезло, потому что комната опустилась во мрак.              Все свечи разом погасли.              К запаху лаванды примешался аромат потухших фитилей.              По комнате волнами разнесся грохот — Минхо не мог ничего разглядеть, но отчетливо слышал, как трещала мебель и билось стекло. Гул разрушения вихрем прокатывался по комнате, кружа вдоль стен.              — Что тут, Фера подери, творится! — Минхо наощупь выбрался из ванной и, не тратя время на разбирательства, выбежал из туалетной комнаты в спальню.              С него текла вода. Босые ноги Минхо, касаясь пола, оставляли звонкий шлепающий звук.              Было холодно.              Кожа покрылась мурашками, все мышцы сжались в напряжении. Минхо пытался уловить взглядом хоть что-то, но он словно пытался поймать собственную тень.              Найдя на окне уже знакомый подсвечник, Минхо схватил его и крепко сжал в руках.              Он, должно быть, сходил с ума.              Рысь на стене вновь висела ровно, однако Минхо точно помнил, что не поправлял ее. Быть может, это сделал кто-нибудь из слуг?              Пасть рыси медленно начала открываться, обнажая белоснежные зубы.              Слуги? Все-таки вряд ли.              Порыв ветра ворвался в комнату и прошелся по балдахину. Кровать заскрипела, зашелестела обивка дивана. Подушки, лежавшие на нем, затрещали и взорвались, наполняя комнату взлетевшими в воздух перьями и лебяжьим пухом.              Отступая, Минхо уперся поясницей в подоконник, но тут взбунтовались и шторы, норовя ухватить его за лодыжки. Минхо бросился прочь, удирая, и запрыгнул на свою кровать, прижавшись к изголовью.              Рысь уставилась на него бусинным взглядом — и он был столь умертвеленно ужасен, что у Минхо сперло дыхание.              Все половицы заскрипели, ковры зашелестели.              Дверь скрипнула.              — Джисон! — радостно вскрикнул Минхо.              — Что тут… — Джисон в изумлении уставился на комнату, по полу которой были разбросаны вещи.              — Здесь что-то есть! Не выпускай это. Закрой дверь сейчас же!              — Крыса? — усмехнулся Джисон, прикрывая за собой дверь и упираясь спиною в нее. — Испугался мышки?              — Испугался восставшего духа. Этого не может быть, но, верно, здесь запрятался оживший дух, — Минхо выдохнул. Джисон словно согнал магию вон или усмирил ее. Все, что прежде парило в воздухе, осело на пол.              — Я чувствовал остатки магии, весьма слабые. Предполагал, что они остались с прежних времен. Но, видимо, то не так, — Джисон поднял на Минхо взгляд. Застыл, глядя Минхо в глаза, после — на единственный миг — ниже, а затем опять прямо в душу. — Обернись хотя бы в простыню. Прошу тебя.              Он гордо прошествовал по комнате, носком сапога отодвигая в разные стороны подушки, шкатулки, лоскуты ткани и подсвечники, перемешавшиеся с перьями, со статуэтками, с запонками, с брошками и с прочими безделушками, поваленными с полок и со стола. Джисон наклонился, поднимая хлопковое ночное платье, прежде вылетевшее из сундука, и бросил его в руки Минхо.              — Считаешь, здесь действительно призрак? — Джисон дошел до окна, не оборачиваясь на просовывающего голову в горловину Минхо, и распахнул его, впуская свежий воздух.              — Вполне может быть, — Минхо разочарованно рухнул на кровать, уставившись на балдахинный навес. — Чем еще объяснишь то, что ты чувствуешь присутствие магии?              — Тем, что прежде здесь жили маги, — Джисон пожал плечами. Он повернулся к Минхо и оперся на подоконник. — В мое время этот особняк занимала семья колдунов, а в лесах было много магической живности. Обычные люди сюда нечасто совались, лишь Антрум процветал.              — И след хранится так долго?              — Ощущение… От человека, от мага оно сильнее, чем от твари.              Минхо прикрыл глаза.              — Так ты до сих пор видишь следы своих предков?              — Повсюду. Они остались не только в вещах, но и в телах.              — То есть?              — В тех, кто магами не является — в каждом человеке Флоса — есть маленький магический осадок. Это не магическое нутро. Не то, что позволит или когда-либо позволяло им стать колдунами или чародеями. Скорее всего, этот осадок достался людям от предков, некогда решивших смешать свою кровь с магической. Но дети от такого союза никогда не смогут колдовать или веять чары. За всю свою жизнь я встречал не так много людей, лишенных осадка магии.              — И кто это был?              — Ты. Твой отец. Все ваши предки. Та аристократия, которую привел с собой человек, которого вы именуете Основателем. Но кровь смешалась. Теперь кровь герцога ничем не отличается от крови обычного крестьянина или мелкого дворянина.              — Значит, поэтому тебе нужен именно я? Или Енбок.              — Нужна твоя кровь, — въедливо ответил Джисон, явно недовольный чем-то в словах Минхо. Он оттолкнулся от подоконника и сел в кресло напротив камина. Потухшее пламя тут же вспыхнуло вновь. Минхо захотелось подобраться ближе, чтобы согреться. — Енбок… В нем этого осадка очень мало, поэтому есть шанс, что сработает, но все же… Все же ты — лучший из вариантов.              — А были и другие? — Минхо сел на кровати. Он смотрел на профиль Джисона, по которому прокатывались волны огненных отблесков.              — Престарелая герцогиня с запада, ее сын и — не поверишь — Гранум. Но последний слишком верен твоему отцу, герцогиня слишком стара, холодна и цинична, а ее сын не прочь полебезить перед Хитрым Ли и верит в ту магию, о которой рассказывают люди. С тобой… Ты знаешь, я сразу понял, что будет проще, когда увидел бестиарии в твоей комнате, а потом присмотрелся к тебе — к тому, как ты относишься к людям.              — Я верен отцу меньше, чем Гранум? — усмехнулся Минхо, вставая с кровати и садясь в кресло рядом с Джисоном.              — В тебе вообще нет верности, — коротко рассмеялся Джисон. — Даже самому себе. Просто ты мягок и добросердечен. Наверное, временами чрезмернее, чем того требует твой статус. Чем ты должен себе позволять, оставаясь тем, кем ты являешься, — он замолчал. — Я для тебя злодей, не так ли? Ты можешь считать, что я открыл тебе слишком много — некую потаенную часть, которую стоило бы умолчать для собственной выгоды. Быть может, открыл тебе свою слабость. Что ж, это так. Но от этого я не потеряю, потому что ничего не изменится от моих слов, и завтра ты вместе со мной покинешь Каутс, а многим спустя отдашь свою кровь, чтобы вернуть мне силы, — Джисон взглянул на Минхо с мягкой улыбкой.              — Не изменится, — Минхо кивнул, уже ощущая перемены.              Не изменится.              Ни в Джисоне, ни в их пути, ни в цели, ни в договоре, ни в обещаниях — нигде и ничто не переменится. Разве что, в самом Минхо.              Он думал о том, как люди, некогда истреблявшие магов, несли в себе неощутимую, незначимую, но все же магическую часть. Минхо никогда не считал, что маги были злом. Он считал, что зло несет магия. Все так считали. И во всяком это зло было.              Если Джисон не лгал.              Если Джисон не приукрасил истину, если не обезобразил правду.              Минхо взял длинную кочергу с изящной ручкой из слоновой кости и принялся раздвигать ею угли, распаляя их жар. Этот день был отдыхом. Был небольшой передышкой в бесконечном пути, который не имел смысла, а смысл имела лишь цель, и все же — все же теперь в этом пути что-то таилось.              — Я… — начал было Минхо, и вдруг его перебил грохот. Дверцы всех шкафов захлопали, загрохотали, ножки затряслись, стол повалился на пол. Кровать, скрипя, заходила ходуном, и балдахин, словно обдуваемый сильным ветром, начал трепетать в душном прогретом воздухе.              Минхо перевел взгляд на полного спокойствия, невозмутимого Джисона, который продолжал сидеть в кресле и смотреть на тлеющие угли, не теряя гордости в выражении лица, легкой надменности во взгляде и прямоты спины. Джисон был безмятежен.              Он лениво перевел взгляд на Минхо, и тут же ножка кресла, на котором сидел Джисон, переломилась, и Джисон рухнул на пол вместе с креслом. Юркая черная тень бросилась прочь от него, и Минхо в два шага нагнал ее, ткнув в тень раскаленной кочергой.              Тень прижалась к стене.              Джисон, что-то бурча, поднялся и выпрямился. По мановению его руки все свечи в комнате зажглись, и угли зарумянились небольшим огнем.              Забившись в угол комнаты, зажатое кочергой и разгневанным Минхо, маленькое уродливое существо с озорством и со страхом металось взглядом по комнате, подумывая, куда бы улизнуть, и мельтеша маленькими черными глазками.              Существо было высотой немногим больше пяти ступеней, все покрытое длинной коричнево-черной шерстью, которая лохмотьями свисала с его скрючившегося тела. В том месте, где у существа предполагалось наличие лица, или, вернее сказать, морды, из шерсти выглядывал длинный широкий нос, размерами не уступающий лапам существа, с такими большими ноздрями, что в них запросто пометилось бы несколько стеклянных шариков, с которыми Минхо играл в детстве. Нос существа был абсолютно черным, и крупные несуразные губы — тоже смоляно-черны.              Минхо слегка приблизил кочергу к морде существа, и то зарычало загнанным стоном, обнажив длинные острые зубы цвета увядшей пижмы. Такого же цвета были и его затупленные когти, торчавшие из вороха шерсти, покрывающей плоские лапы. Над головой, прижавшись друг к другу, склонились два длинных заостренных уха, кожа которых была покрыта толстыми морщинами.              От существа пахло каминной гарью, плесенью и сырыми дровами.              — Боггарт? — Минхо вопрошающе уставился на Джисона, который тут же подоспел, чтобы рассмотреть загнанную в угол тварь.              — Судя по поведению, скорее богл, — вздохнул Джисон. По оттенку его лица Минхо смог понять, что Джисону было слегка неловко. — Или, быть может, смесь. Уж больно он волосат для богла.              — И отвратителен манерами для боггарта, — согласился с ним Минхо, подходя к существу ближе и хватая его за уши. — От богла в нем все же больше.              Минхо отбросил кочергу.              Богл трепыхался — Минхо держал его на расстоянии вытянутой руки так, как держат кроликов, пойманных на охоте. Богл пытался добраться до его руки, изворачиваясь и царапая воздух, брыкаясь в пустоту — лапы богла были слишком коротки, чтобы достать Минхо. Однако Минхо приходилось держать его, не жалея сил, потому что богл по природе своей был верток и юрок.              — И что мне с ним делать? — вздохнул Минхо и неодобрительно взглянул на Джисона, севшего в починившееся само собой кресло. Одна из штор сняла саму себя с карниза и поползла по полу. — Всемогущая Фера! — воскликнул Минхо, когда штора добралась до его ног и начала вскарабкиваться сначала по ним, а после, по рукам.              — Ну и рожу ты состроил, — расхохотался Джисон.              — Куда она лезет! — взвыл Минхо, в ужасе застыв на месте. Богл, очевидно, тоже напуганный сложившейся ситуацией, напротив задергался с новой силой.              Штора оплела его и завязалась, оставив торчать лишь уши. Богл оказался в кульке.              Минхо так и стоял, держа его в руках и не зная, куда деть. Джисон с нескрываемым удовольствием наблюдал за метаниями Минхо и над его бездействием.              Боггарты были домашними тварями, привязывающимися или к одной семье, или к дому. Все, чем они могли навредить, — это мелкие проказы, и нередко, полюбись боггартам семья, они могли и помочь, от проказ своих не отказываясь. Боглы же оставались по природе своей гоблинами, увязывающимися вслед за людьми, творящим мелкое зло. Им-то они и портили жизнь.              Это существо, взявшее от себя часть боггартовской и часть богловской стати, видать, привязалось к дому и решило чинить в нем беспорядки.              Однако большого зла ни боггарт, ни богл сделать не могли, ведь все, на что они были способны, — это мелкие пакости и издевательства.              — Придумай что-нибудь, — Минхо метнул кулек с боглом в Джисона.              — Что я, по-твоему, могу надумать?              Джисон вдруг заткнулся, и в этот же миг дверь в комнату открылась.              — Ваше Высочество, я принес вам вина и… — Хир замер в изумлении, осматривая комнату и останавливаясь взглядом сначала на Джисоне, затем на Минхо, а после на торчащих из кулька богловских ушах.              — Разрешение, Хир, — вздохнул Минхо. — Чтобы войти, необходимо мое разрешение.              — И все же я, прошу простить за грубость, прибыл вовремя, — Хир поставил поднос с вином и одним кубком на стол, который был починен Джисоном за мгновения до того, как Хир вошел в комнату. — Необходимо ли подать второй кубок? — спросил он у Джисона, обращаясь к Минхо.              — Это вино прекрасно пьется и из горла, — добродушно отмахнулся Джисон.              — Что ж, в таком случае, разрешите принести извинения за беспорядок и уточнить, отпустите ли вы это создание?              Растерявшись поначалу, Минхо тут же понял, что речь шла о богле.              — Ты знал, что здесь завелось это нечто? — спросил у него Минхо, облокачиваясь вполоборота на спинку кресла, приютившего Джисона и богла.              — Это создание живет здесь уже несколько месяцев, — Хир кивнул. — Мне стоило рассказать о нем, но я не хотел доставлять лишних беспокойств и надеялся, что вам их не доставит и кто-то другой. Видимо, это не так.              — Боглы любят чинить неприятности, — Минхо улыбнулся.              — Богл. Так вот как оно называется… — пробормотал Хир.              — И сильно ли этот богл вам досаждал?              — Было дело, — Хир вздохнул.              — Мы можем избавиться от него, — вступил в разговор Джисон.              — Прошу вас, не стоит, — взволнованно проговорил Хир. — За эти месяцы тварь… богл… Богл стал нам другом. Мы не можем уйти из особняка, таковы правила, и людей здесь не бывает. Нас всех сковало одиночество, — Хир заглянул Минхо в глаза. — И — никогда не подумал бы, что скажу это — скука. Тоска. И пускай богл навлек на нас немного бед, он скрашивает дни всем обитателям Каутса. Иногда он вовсе не пакостит, а помогает. Восточный дымоход — в него забилась птица, и богл ее достал. Крыши над западным крылом, в чердак под которым никто не мог пролезть — богл подставил там ведра, и теперь во время дождей с потолков не капает. Он отпугнул местных мальчишек, когда те пробрались на конюшни, и…              Хир не успел договорить.              — Джисон, — Минхо заглянул ему в глаза, — отпусти.              — Как пожелаешь, — Джисон хмыкнул и развернул штору.              Богл тут же вырвался из нее и черной косматой тенью метнулся прочь из комнаты.              — Спасибо, — Хир поклонился Минхо.              — Когда… Если мой отец приедет на охоту, нужно будет что-нибудь придумать, чтобы он не узнал о богле. Я помогу. А пока — пускай изводит местных, если вам это любо.              Хир кивнул, больше не утруждая себя благодарностями. Он вышел из комнаты, оставляя Минхо и Джисона наедине.              — Какая благосклонность, — Джисон был полон саркастичного восторга, и все вещи, что прежде лежали на полу, взмыли в воздух и расставились по местам.              — Ты же говорил, что я добродушен, — скупо отозвался Минхо. Он налил себе вина в кубок и сел в кресло рядом с Джисоном, протягивая ему бутыль.              Свечи вновь потухли, осталось лишь пламя камина.              — И ты смиришься с тем, что какая-то тварь обитает в твоих владениях? — поинтересовался Джисон.              — Видимо, эта тварь нравится Хиру, а в его жизни не так много утешений. Я люблю Хира, так что смириться будет довольно просто.              Больше они не говорили друг другу ни слова.              Минхо не знал, когда он заснул, но тогда рядом точно все еще был Джисон, а значит, это случилось до рассвета.              Когда Минхо проснулся, угли в камине остыли.              Бутылка из-под вина стояла рядом с пустым креслом.              Минхо накинул поверх своих ночных одежд шелковый халат и встал, разминая спину. После сна на кресле она затекла. Подозвав слуг, Минхо велел подать свой поздний завтрак, сравнимый с обедом, к нему в гостиную и зашел в кабинет.              Записная книжка, подаренная Джисоном, так и лежала раскрытой, но рядом с ней отыскался небольшой клочок бумаги.              «Тебе стоит нанять учителя рисования, чтобы тот обучил тебя хоть капле филигранности художественных искусств,» — гласила надпись, оставленная почерком, показавшимся знакомым. Что ж, Минхо и не отрицал, что его способности применить чернила, кроме как для письма, весьма скромны, но он все равно изволит потребовать у Хира краски, чтобы добавить немного цвета.              Минхо, путаясь в сомнениях, перепроверил букву «Ф» на заднем форзаце и «ф», запечатленную в записке. Они, несомненно, походили друг на друга. Значит, эту букву на сатине оставил Джисон.              Неважно.              Вероятно, буква больше ничего не значила. Возможно, в прошлом значение имелось, но в настоящем Джисон отдал эту книжку Минхо.              Минхо унес ее из кабинета, чтобы точно о ней не забыть, и уселся в гостиной за небольшой овальный стол, некогда часто ощущавший скольжение карт по своей лакированной поверхности, а ныне заставленный тарелками и несущий на себе две пустые чашки с блюдцами.              Спокойное утро. Давно у Минхо таких не было.              Раздался стук в дверь.              — Ваше Высочество, — Хир застыл на пороге с чайником, и Минхо кивнул ему.              — Доброе утро, Хир.              — Добрый день, Ваше Высочество, — лукаво ответил Хир, наполняя его чашку. — Я полагал, что вы будете завтракать вместе с герцогом Ханом.              — Боюсь, он еще спит, — Минхо натянуто улыбнулся. Проще было сделать вид, что Джисон по-прежнему в Каутсе, чем придумывать отговорки его отсутствия и объяснять, как он сумел уехать незамеченным. Конечно, Минхо и вовсе мог не утолять интереса слуг, однако в таком случае любопытство распалилось бы еще сильнее, и слуги, не получив ответа, как прежде верно подметил Джисон, додумали бы правду сами.              — В таком случае, герцог Хан выйдет к завтраку позднее?              — Возможно.              — Стоит ли подать что-нибудь к его пробуждению?              — Ничего не нужно, Хир. Абсолютно ничего. А если и понадобится, я сам позабочусь о Хане, — Минхо улыбнулся, плотно сжимая губы. Да что ж это Хир привязался к Джисону?              — Как будет угодно Его Высочеству, — Хир поклонился, прежде чем выйти, но застыл в дверях. — Я благодарен Его Высочеству за то, что вы разрешили оставить этого богла, и рад, что, возможно, приложил руку к тому, что Его Высочество вырос тем, кем он стал. Если вы волнуетесь, то не стоит. Я прекрасно понимаю, почему вы не хотели, чтобы я что-нибудь писал Его Величеству. Знаю, почему вы прибыли без свиты и без должной охраны.              — И почему же? — немного погодя спросил Минхо.              — Из-за герцога Хана. Вы боялись, я или кто-нибудь еще расскажет о том, что он здесь — вместе с вами. Его Величество же зол именно поэтому? Потому, что у вас есть герцог Хан?              — Хир, боюсь, я не понимаю…              — Ваше Высочество, не печальтесь и не бойтесь. Этот старик всегда будет рад вам и вашим друзьям, даже если они нечто большее. В Каутсе вы непременно найдете укрытие. Прошу простить за эту дерзость в речи. Для меня Его Высочество все еще тот мальчик и тот юноша, что блуждал и пытался ощутить себя таким же, как все, но таковым не являлся.              — Хир, эти предположения беспочвенны.              — Условимся на этом, Ваше Высочество, — Хир обернулся. — Но вам стоит быть осторожней: в иных местах не оставляйте герцога Хана в своих покоях, чтобы злые языки не отравили вам жизнь. И старайтесь лишний раз не пересекаться взглядами — люди не слепы.              Не говоря больше ни слова, Хир вышел из комнаты.              О, Фера! О, Фамес!              Какой позор!              Какая чушь!              Какой бред!              Какой вздор!              Минхо упал лицом в ладони, позволив себе лишь сейчас потерять напускную бесстрастность. Однако, вероятно, даже невозмутимость черт не смогла скрыть его смущения. Щеки жгло. Уши — тоже.              Разговаривать с этим стариком было бессмысленно, убеждать его в чем-либо — бесполезно.              Минхо был зол. Минхо был обескуражен.              Есть вещи, о которых иным знать не стоило бы, и Минхо держал рот на замке, но неужели его взгляд был столь красноречив? И когда? Как Хиру вообще пришли в голову подобные мысли? Повлияло ли на них то, что некогда свадьба Минхо сорвалась? Что думал об этом Хир?              Фера упаси кого-либо еще добраться до схожих предположений.              Минхо сделал несколько выверенных вдохов, чтобы вернуть себе самообладание.              Целый день он расхаживал по комнатам, не в силах отвлечься от своих страхов, от рассуждений и от тревоги. Минхо боялся вновь попасться Хиру на глаза. Боялся, что кроме него кто-то еще нечто учуял, заметил, предположил.              Нет, так не должно было быть.              Нужно что-то с этим сделать.              Срочно что-то предпринять.              Понял ли Джисон? Знает ли он? Конечно знает. Само собой. Он же ощущает чувства Минхо. Как бы Джисон мог не догадаться?              Проклятие!              Раздери их всех Фамес!              Минхо такой идиот. Такой глупец. Почему он не мог подумать, почему не мог обернуть свои чувства вспять, почему вообще позволил им зародиться?              Нет, Джисон не знает.              Нет-нет-нет.              Верно. Ему невдомек. Ему неизвестно.              Он сам все время говорил, что чаще всего чует от Минхо страх, даже если при том в Минхо есть нечто иное. Его страх заглушает все прочие чувства, а когда Джисон рядом, Минхо боится. Боится, что Джисон узнает. Боится, что узнают другие. Боится, что все это реально и действительно. Боится, что Джисон обойдется с ним жестоко, что воспользуется в полной мере, что уничтожит Минхо. Боится, что сойдет с ума, что свернет себе шею, что задохнется в позоре.              Так нельзя.              Нельзя хотеть того, что хочет Минхо. Нельзя этого желать, нельзя мечтать, представлять и вожделеть.              Отвратительно.              Стыдно.              Минхо сидел в кресле, пока за окном бушевала гроза. Камин трещал слабым огнем. Минхо, откинувшись на спинку, ощущал выражение отсутствия на собственном лице, и это отсутствие было блажью.              Ничего нет.              Каждый мускул подчинялся Минхо, каждая отраженная эмоция определялась разумом. Минхо всегда умел скрывать, всегда контролировал себя, свои черты, свой взгляд. Он всегда держал себя в руках и мог этой выдержкой похвастаться. Никогда не терял лицо, никогда не терялся в чувствах.              Но однажды Джисон сказал, что ему ясно все, что ощущает Минхо, и Минхо дал слабину. Начал позволять себе отпустить себя, отпустить ситуацию в те минуты, когда рядом был лишь Джисон. Позволял не всегда и не все, но больше, чем был должен.              Ему казалось, что невозмутимость не имеет смысла, если тот, ради кого ты ее строишь, все равно знает, что никакой невозмутимости нет.              А Джисон знал, как много в Минхо разных чувств. Смешанных, ярких, колких. Может, если бы Минхо не расслабился, то рано или поздно все они притупились бы.              И страх в том числе.              Минхо мог бы притворяться, пока притворство не стало бы реальностью и пока Минхо не сбросил бы этот тяжелый кокон чувств, который сплел сам вокруг себя, закопавшись в них и спрятавшись. Мог бы, но не стал.              Это была ошибка.              Минхо сомкнул глаза. Вдохнул глубже.              Полевые травы. Сухость костра.              — Ты бледен, — раздался голос Джисона, и Минхо показалось, что он бредит, но чужая рука дотронулась до него. Не до плеча, как то было прежде.              Минхо открыл глаза и встретился взглядом с Джисоном. Чужая ладонь опустилась на лоб. Отнялась. Коснулась щек. Огонь обжег кожу — Джисон обновил чары. Разумеется. Пока они были в лесу, чары, должно быть, окончательно рассеялись — может, это и хорошо. Новая прислуга, которая прежде не знала Минхо, теперь запомнила его лицо, и увидь они его даже под действием чар, сразу узнают.              Минхо подневольно поддавался всем действиям Джисона. Позволил взять свои ладони в его.              — Меня не было, но я уже успел тебя расстроить? — смешливо проговорил Джисон, но Минхо на миг показалось, что в его голосе притаилась тревога. Какой обман. — Действительно обидчивый.              — Вовсе нет.              — Тогда что с твоим взглядом? Почему ты так на меня смотришь?              А как Минхо еще должен смотреть на того, кого обязан презирать?              — Тебе нездоровится? — спросил Джисон, отпуская руки Минхо. Сам себя коря за это в тот же миг, Минхо дернулся вперед, почти перехватывая его ладони обратно, но вовремя опомнившись, он сделал вид, что лишь хочет опустить руки на подлокотники кресла.              Джисон резко шагнул назад, отходя от Минхо и глядя на его ладони.              Бросил на него взгляд, на толику окутанный изумлением.              Джисон поджал губы.              Минхо улыбнулся.              — Нам пора ехать, — сказал он, поднимаясь с кресла.              Через полчаса они покинули Каутс. Ночь была пасмурной и влажной, Хир на крыльце тревожно провожал их взглядом. Джисон молчал и держался несколько позади.              Они въехали в лес, и голубые огоньки впервые показались столь ледяными.              Все, о чем мог думать Минхо, это то, как Джисон отшатнулся от него.              Будто испугался.              Джисон никогда не боялся Минхо, никогда не видел в нем угрозы. Так отчего вдруг…              Минхо жгло сердце.              Джисон тоже казался погруженным в раздумья, а после, когда те завершились, он нагнал Минхо и заговорил с ним о столь незначительных вещах, что Минхо никогда бы и не подумал, будто те могли стать темой для разговора. Однако Джисон сделал их таковыми, и Минхо, отложив свои мысли на тот час, когда взойдет солнце, принялся ему отвечать.              Уже далеко — там, где Минхо не оказалось совсем недавно — богл перевернул на кухне пустой чан, и звон разнесся по каутскому особняку, сообщая о том, что сердце Его Высочества было добрым, решения — справедливыми, а мораль — ветреной.