С тобою в ночи

Я проснулся весь потный, растрепанный, с распахнутыми глазами и сердцем, ударяющимся о ребра. Прислушался — и притаился: рядом со мною дышали. Глубоко, до завидного ровно… Благо, сообразил: это профессор. И точно: сопение прервалось на храп. Постепенно мой пульс пришел в норму, не отдаваясь в ушах, и глаза, привыкшие к темноте, смогли различать очертания: собственная рука, скомканное одеяло, затейливый столбик кровати… балдахин, ни капли не заслоняющий от — я смежил веки — кошмара. Сара. Его Сиятельство. Кровь и гул отпевания! В вены будто впрыснули страх, и пред внутренним взором поползли багряные образы, измаранные в гари и копоти, затанцевали, возвращая к себе, в беспробудную ночь, в замогильную лихорадку, коей граф заразил и меня, раззадоренный беззащитной, обесчещенной им же Сарой… Не отдых, а издевательство! Я разомкнул глаза и затряс головой — в результате сон с явью смешались, меня словно накрыла вуаль. Как я хотел домой! Как я хотел уехать на первом же поезде, прочь отсюда, из этих суровых, забытых богом земель, — в родной Кенигсберг! В свой уголок, скромный, уютный, заваленный книгами и тетрадями… Дотоле не ведал боязни сильнее, чем перед сдачей экзамена, — и лучше б так было и дальше. Однако иначе, не отправься я в паре с профессором исследовать местный фольклор, оказавшийся былью, я не встретил бы Сару. И не влюбился — благоговейно и пылко, так, как себе представлял, читая порой беллетристику. Это отрезало путь назад; я был обязан ее спасти, прежде чем ее обратят в беспощадное, не способное утолить жажду чудище — подобное тем, кому не лежалось в гробах. Мой сон был слишком реален, а я — впечатлителен; мой долг — не дать ему сбыться. Но я все не мог понять… Что в нем забыл отпрыск графа? Не принимавший участия в похищении Сары, не менее вежливый, чем отец, но более деликатный, он не оставил в памяти дурного следа. Да и во сне, с взъерошенными волосами, разверзнувший рот в оскале, не совершал злодеяний. Но было наивно, опять же, себя утешать: он являлся вампиром, тем, от кого надо ждать коварства. Мне надоело маяться, ворочаясь с боку на бок, так что я встал. Зевнул, прошаркал к окну — то было арочным и широким — и отодвинул жаккард, старый на ощупь, узорный, непроницаемый. Пришлось проморгаться — столь ярко светила луна. Ночь была звездной, и я, упоенный, приоткрыл массивную створку, пусть и не без труда, чтобы вдохнуть бодрящий морозный воздух. Меня тотчас окутал холод — я поежился, обнимая себя за плечи, не слишком этим стесненный: мой рассудок, освежившись, проветрившись, оправился ото сна. Сонм призраков дымно истаял; я осматривал девственный снежный пейзаж, простиравшийся на мили кругом, размышляя, что же мне предпринять. Сара была где-то в замке, но за дверями клубилась мгла и за каждым углом мог скрываться кто-нибудь с местного кладбища. Брать свечу тоже был не вариант: я, как маяк, привлек бы к себе внимание. Была вероятность, что там, где нет факелов, поможет луна; лучей ее будет довольно, чтобы сориентироваться. Но, честный с собой, я поник: и при дневном освещении хватило б минуты на то, чтобы заблудиться. Лиричные звуки рояля, проникая в тревожную душу, взвинченное сознание, начали усыплять — накатила усталость. Укрыла стеганым одеялом… Секунду! Лиричные звуки? Прислушавшись, я убедился: воображенье со мной не играло — то был мастер из нижних покоев. Кто он? Хотелось бы выяснить… Я замотал головой. Ни за что! Это был не иначе как кровопийца, и столкнуться с одним из них — неважно, придворным, графом иль сыном — было последним, к чему я стремился. Но неужели вампир, разучившийся человечности, разучившийся что-то испытывать, умел быть таким виртуозным? Может быть… может быть, Сара, мучимая бессонницей, наткнулась на комнату с фортепиано. Внезапно затрепетавший, я запер окно, нырнул рукой под кровать — кошмарные твари меня не схватили — и достал оттуда ботинки. Проверив распятие под подушкой профессора, прокрался на выход. Стоило улицезреть нескончаемый лабиринт, затопленный вязкой ночью, как я чуть не юркнул обратно в постель, — но трусить себе не позволил. Сара, невинность в лапах гнусного хищника, нуждалась во мне! Поэтому я, вжав голову в плечи, сделал шаг прежде, чем робость взяла бы верх. Притворил за собою дверь, пресекая соблазн отступления. И профессор доспит в тишине, огражденный от тех, кого провоцировал запах и вид человека. Разумнее было его разбудить и отправиться вместе, но тот скорее займется поиском истины, чем малознакомой девушки. Я повернул налево, ориентируясь на композицию, нарастающую, как волна, и ниспадающую, и решил продвигаться, опираясь о стену. Было ль чрезмерно сетовать на канделябры — в их наличии не возникло сомнений, — где не мешало б зажечь как минимум четверть свечей? Наверно, поскольку, согласно ряду теорий профессора, вампиры видели в темноте, как мы — при солнечном свете. Но кроме них и Куколя здесь было три гостя-пленника. Не различая своей руки и уговаривая себя не шуметь — не дышать, чтобы эхо не множило вздохи, не перестукивать каблуками ботинок, ибо шорох истертой подошвы превращался в призывный гомон для тех, кому не спалось, — я шел, пока не уперся в тупик. Знать бы дорогу до нашей с профессором комнаты… Меня занимало другое — грандиозность и сырь, в кои нас заточили с порога, поблеклая роскошь, высокие потолки и уродство слуги, — чтобы запомнить, куда и как он нас вел. Теперь, посреди коридора и насыщенной черноты, я поплатился за эту оплошность. Шмыгнул носом, что отразилось от стен оглушающе громко, — и вздрогнул, подпрыгнув. Ладно, нельзя предаваться унынию. Я ведь уже справлялся! Только что, к примеру, найдя ответвление, которое пропустил: с каждым шагом мелодия доносилась многогранней, отчетливей. С лестницы, появившейся предо мной, как обрыв, я скатился бы вниз головой, не вцепившись в перила. Подножье предстало как на ладони — там были факелы, канделябры и, стало быть, не ослепшие окна; я быстро спустился — ну, относительно быстро, не отказываясь от осторожности. Это был вестибюль; сюда мы вошли, озябшие и влекомые, под тоскливые речи о том, как граф презирал одиночество, и обещанья, вселявшие что-то между истомой и отторжением. А за дверью — огромной, дубовой — раскинулся сумрачный двор. Снова выбор среди коридоров, очередной поворот. Три комнаты с общей стеной, за которой рождалось искусство; его дивный зов — и три двери. Повинуясь, я приник к крайней слева. Я слушал и слушал, не решаясь нарушить уединение мастера. В уме рисовал, как пальцы порхают по клавишам и с каким вдохновением извлекается каждая нота, как воспаряет душа, через кою тот, безусловно, пропускает мелодию. Могла ли Сара, дочка трактирщика, целыми днями работающая на кухне да намывающая полы, развить подобный талант? Но если это была не она, то кто-нибудь из вампиров, и тезис профессора не выдержал б критики: как вложить в исполнение то, чего нет? Патетичность и преданность, самозабвенье… Отстранившись, помедлив, я нажал на резную ручку — дверь отворилась. Так тихо — тут часто практиковались, раз были смазаны петли? Чтоб оценить убранство, понадобилось войти — и кануть в великолепии. Кромешную тьму в этой комнате, в отличие от остальной части замка, бороло пламя свечей, и, кроме того, в камине трещали поленья — было теплее. Огни мерцали ровно, уверенно, не собираясь угаснуть, по всей ее площади и разливали медовые отблески по контурам инструментов. Я поразился величию арфы, отметил скрипку и виолончель — те выстроились вдоль стены; по струнам стекали блики. Рядом же высилась полка, собравшая коллекцию флейт, — я не смог бы назвать, увы, правильно и половину. Многих из них, казалось, приветствовали столетья, что, общем-то, было неудивительно. И, невзирая на их изобилие, отсутствие мебели вроде стульев и кресел вкупе с внушительным метражом оставляли пространство пустым. Крыло рояля, громадное и чернильное, мой взор намеренно обтекал. Но вот добрался до угла у окна — и застыл: подтвердилось едва ли осмысленное опасение. У фигуры, сидевшей за ним, были длинные волосы — не каштановые и вьющиеся, как я надеялся и мечтал, а светлые и прямые, в свечной позолоте приобретшие цвет пшеницы. Я, чудом не подавившись, сглотнул. Графский сын, увлеченный игрой, по-видимому, меня не заметил. Я имел зыбкий шанс улизнуть. И, естественно, не успел им воспользоваться: музыка стихла — я пронаблюдал, как Герберт фон Кролок, вампир, поворачивается на скрежетнувшей банкетке. Ко мне. Глаза его, что лед по весне, талые и пронзительные, буквально меня пригвоздили — к порогу, к себе. Я стоял и смотрел — с мускулами из желе и фантазиями о бегстве. Я был вынужден констатировать, как он поднялся и устремился в моем направлении. Чем ближе он подходил, тем больше паника отравляла мое и так безвольное тело и тем меньше веры было в его сбережение — с кровью по венам, с дыханием и сердцебиением. Герберт замер на расстоянии вытянутой руки, и при желании я мог бы ее опустить ему на плечо, убеждаясь в исключительном качестве шелка, в который он облачился. Желания не возникло. На лице его засияла восторженная улыбка, обнажающая клыки, — мой последний час пробил. Он простер мне навстречу кисть — я опешил, застигнутый этим врасплох: больно уж жест был бесхитростен; колени мои подкосились. Я представлял собой, очевидно, картину жалкую и отбивающую аппетит: вампир навис надо мной, озабоченно хмуря брови. Улыбка увяла, рука опустилась. — Ох, mon chéri! Что с тобой, тебе дурно? Ты болен? Полагаю, горячая ванна для расслабления не помешает. А после — кровать! Человеку в столь поздний час следует отдыхать, а не расхаживать по коридорам, тем более в одиночестве. Ошарашенный этим напором — без доли угрозы, исполненным дружелюбия, — я уставился в чужое лицо — без намека на жажду и злобу. Безупречное, как у героев помпезных полотен… Я лишился бы дара речи, если и так бы не был лишен. Признак того, что доброта была ложью, изощренным предлогом, дабы поужинать — позавтракать? — мной, я не нашел, сколько бы ни пытался. Продолжая упорно молчать. Длись это чуточку дольше, меня бы сочли за немого. О том же подумал и Герберт: — Альфред, дорогой? Ты так испугался, что у тебя пропал голос, или так впечатлен моей внешностью? — Он театрально откинул волосы. И то, и другое, — не соврал я себе, одновременно изумленный и нет, как легко мне это далось: вампир попробовал пошутить, чтоб разрядить атмосферу. Я находился с ним в комнате дай бог с десяток минут — две трети из коих его созерцал, бессловесный, — и готов был подвергнуть сомненьям целый список теорий профессора. Он не был одним из чудовищ, рожденных в готичных романах, жадных до крови и боли, обезображенных собственным трупным ядом, с гнилым частоколом во рту и крыльями — вязью кожистых перепонок — в районе лопаток. Белокурый красавец, напротив, не походил на творение дьявола. Правда, помимо статной фигуры и правильных черт лица он имел шилья-зубы, игнорировать кои было бы опрометчиво. Их заточенная острота, посверкивающая между губ, пока он говорил — бархатисто, напевно, — пробирала меня до мурашек. — Вы можете их втянуть? Тишина. Тактичная фраза, Альфред, — "похвалил" я себя. Стоило пораскинуть мозгами, прежде чем что-нибудь ляпнуть. Особенно в обществе проявляющего благосклонность вампира. Особенно если предмет любопытства заключался в интимном аспекте, перманентно ли он терпел эту колющую громоздкость и не препятствовала ли она четкой и чистой речи. Герберт принял вопрос вырванным из контекста, и, разумеется, суть от него ускользнула. Он вперился в меня в замешательстве. А я доказал, что в роли угощенья гожусь, потому как щеки окатило румянцем и уши вспыхнули от стыда, наверняка малиново-красные: они были раскаленные. Во всяком случае, голосом я, как выяснилось, обладал, чего не скажешь о разуме. Я поспешил уточнить, поперхиваясь словами: — Ваши з-зубы! П-простите! Как славно у меня получилось. Что ж, если я сарказмировал, как водится, над собой, не все еще было потеряно. Брови Герберта взмыли вверх, и я прикусил язык — во избежание дальнейших абсурдных реплик. Он уловил нить беседы — рассмеялся, да так, что, вторя ему, я прыснул в щекочущем облегчении. У него был отрадный смех — заливистый, звонкий. И он не убрал клыков. Был голоден, выражал мне приязнь? Как бы то ни было, я, до сих пор невредимый, начинал привыкать к нюансу чужой наружности. Главное сохранять его на почтительном расстоянии от своей шеи и всего остального. Меж тем глаза Герберта озорно-искристо поблескивали, когда, отсмеявшись, он предложил мне руку — второй раз за эту ночь. — Мы перешли на "ты", разве нет? — подмигнул. Разве да? Я неловко потупился, пятясь, — и поскользнулся. Схватился за его руку — рефлекторно, почти панибратски; отпустил ее снова, потрясшись, насколько она холодна. Дернулся — Герберт, демонстрируя скорость реакции, недоступную людям, удержал меня от падения. На то самое место, которое — в шутку? — одарил комплиментом. В этом определенно были свои преимущества. — Хм, я прерываю твой внутренний монолог? Я застонал от досады: пронизанный ужасом — или взволнованный, — не уследил за собой, и язык мой озвучил то, чему до́лжно остаться в мыслях. Только благость — зимой, к сожалению, позднего — утра избавит меня от конфуза. Занятно: я боялся, что Герберт меня укусит, но сильней того — окончательно перед ним опозориться. — Ох, н-нет… Вы случайно не знаете, — обращаться к эрбграфу на "ты" не посмел, — который час? Филигранная смена темы. — Придется пройти в тот из наших салонов, где представлены модели часов, либо обратить взор к окну, — ответствовал Герберт. — Могу заверить, mon ange, с момента твоего приступа паники не минуло и получаса. Со спасением можно прощаться. Моя ладонь так и мерзла, липкая, влажная, в его гранитной руке, и я ее высвободил, проконтролировав равновесие: знакомство с полом более тесное мне, стоящему на ватных ногах, все так же претило. Лицо у Герберта омрачилось — как на фарфор легла тень, превращая линии скул чуть не в сколы; губы, сомкнутые, покривились. — Остерегаешься заражения? Зря. — Что Вы! Рассуждая логически, если бы вампиризм был заразен, им бы страдало куда больше людей. Я не совсем понимал, к чему клонит Герберт. А он бестактно, неподобающе аристократу поморщился, закатывая глаза: — Я имел в виду вовсе не это. Может, у него бы хватило любезности пояснить? — Я об уранизме, ami. Что? О-ох. Эта тема меня, как и многое, что манило своей запрещенностью, не обошла стороной: тайком я прочел пару-тройку скандальных романов о тех, кто был "не таким". Категоричный, профессор ворчал про происки сатаны. И, надо признать, успешные: они встречались даже среди студентов. — Не хочу показаться невежливым, но я меньше думал о Ваших романтических предпочтениях, чем о том, кто Вы и что Вы едите. В моей ситуации эти вопросы первостепенны. И провел рукой по кудрям, взмокшим, примятым, чтобы сделать хоть что-то, обрывая контакт наших взглядов. С губ сорвался задушенный смех — в нем звякнули горькие нотки. — О, chéri, я не собирался совершать с тобой что-то, что могло бы тебе не понравиться. Судя по праздному виду и тону — его прошила жеманность, — говорил он отнюдь не о том, чтоб припасть к моей шее и насытиться кровью, а о чем-то другом. Вероятней всего, непристойном. — П-простите, я не такой! — Твой неприкрытый испуг причиняет мне боль, — он надулся, однако, не относясь серьезно к своим же словам, миг спустя опять ухмылялся. — Не нужно бояться. Я не намерен к чему-то тебя принуждать, и здесь, на территории замка, ты под моей защитой. А потому ни один кровопийца, — тут он акцентно хмыкнул, — за исключением, конечно, меня, к тебе не приблизится. И судьба той маленькой смертной перестанет тебя задевать. Сара! Как Герберт был зорок в своем утверждении: бродя по сети коридоров, где факелы, пусть и горели, не отгоняли теней, где кружево паутин, драное, пыльное, служило изысканным украшением, где в комнате, обставленной антикварными инструментами, древний вампир с лицом молодого мужчины со мною кокетничал, я позабыл свою цель. Не разбираясь в мужской красоте, я мог судить, что он привлекателен. Но что насчет Сары? Очарованный ею, той прелестью, что таилась в прищуре и ямочках на щеках, тем упрямством и той непосредственностью, с чем она рвалась на свободу, я ничего о ней толком не знал. Влюбился в сам образ, во внешность — что простительно юношам моих лет, когда сердце ищет и изнывает, — но признаться себе, что ринулся вызволять опрометчиво… для меня это было фатально. Нахлынули воспоминания. Сара в ванной, вся в пене, как в молочном опале и жемчуге; граф, алчный коршун, над нею. Она не кричала, не лишалась сознания и не смущалась, нагая, когда встала в лохани, чтобы вложить свою руку в чужую, увешанную перстнями и удлиненную чернью когтей, что могли бы и растерзать. Сара, которая решилась бежать. Сара, которую пригласили на бал… Ушла ли она добровольно? Или же поддалась гипнотичной харизме графа? Я просто вообразил, что меж нами возникла симпатия? Вампиры — искусные манипуляторы; обманчивость — часть их природы. Так заявлял профессор Абронзиус, и до сегодняшней ночи я считал это данностью. Не ошибся ли он тогда, и я вместе с ним — сейчас? Мой конфликт не хотел разрешаться: стоило черпать мужество из собственных чувств, во имя и ради Сары, но и то, что мнилось незыблемым, распарывалось по швам. Открестясь от того, с чем пожаловал, я без боя бы проиграл. Но со мною никто не сражался! Все в замке — кроме пиков, режущих небеса, горгулий и битых зеркал, витражей и чадящего траура — было не так, как я ждал. Меня не околдовали?