С тобою в ночи

Бежать. Самый топорный, банальный, невыполнимый план. Вот под каким предлогом мне удалось бы откланяться? Лжец из меня был неважный, и притвориться уставшим, когда кровь кипит и каждую мышцу сводит от напряжения, я б не сумел. А он, обоняя мою взбудораженность, был в курсе моего состояния. И притом не изменял своей сдержанности. Не требовал ни ответа, ни примитивной реакции; не пресекал ведущих в никуда умозрений, жаля невзрачною правдой. Был терпеливым, как статуя. Только его глаза, вобравшие бремя столетий, намного старше нетленной фактуры лица, обжигали. Остерегшись быть раненным их проницательностью, я сместил взгляд к губам. Он плавно их облизал — язык был гибкий и сероватый, — чтобы смочить. Я смутился — как дурак, без причины. — Ты мне не доверяешь, я знаю, и не доверишься никому из вампиров, но салон этот, будем честны, не внушает сонливой неги. Так что дерзну спросить: пойдем со мной? Я тебя не обижу. Рискнешь согласиться, или твой страх предо мной всеобъемлющ? Формулировка меня уязвила: я не был пугливым крольчонком, даже если таким представал, и понимал, что едва ль покину замок живым. Вампиризм был убийственной тайной, которая открывалась не всем, не всегда — лишь при условии, что жертва в него окунулась. А если бы Герберт, сжалившись, меня отпустил, я скорее бы сгинул в лесу, замерзнув и попавшись волкам, чем вернулся в деревню. Поэтому я кивнул, и он улыбнулся — улыбкою человека, лелеющего триумф. — Идем же! В наших владениях вдоволь живописнейших мест, но все они за пределами замка; твое пальто не рассчитано на морозы, свирепствующие в Карпатах, а я не в силах тебя обогреть… Отложим пока променад: здоровье в приоритете. Кислое замечание, что печься об этом, коли я обречен, резона де-факто не было, осталось при мне. Мы прошли вестибюль, коридор; свернули в следующий — тот, что привел нас в дремлющий закуток. С лестницей — кованой, винтовой, — чья спираль устремлялась в покой, что мы собирались нарушить. Он взлетал по ступеням, невесомый, как тень; я топал за ним, неуклюжий и грузный. И конца как будто бы не было; в крохотные оконца, мерила пройденных этажей, свет падал звездный, рассеянно-тусклый, от чего в глазах зарябило и ноги начали заплетаться — я не отлипал от перил. — Ну где ты, chéri? Это не за горами! Подгоняемый, я одолел финальные два витка. Запыхался — подъем был чересчур утомительным — и дал себе, упершись руками в колени, заслуженную передышку. Герберт не возражал; он с комфортом устроился в комнате — круглой и небольшой в сравнении с музыкальной, но и немаленькой: меж вампиром и мной, мнущимся на пороге, было где-то двадцать шагов. А больше и не могло: он сидел напротив проема, на подоконнике, обитом сукном, у эркерного окна. Архитектурный фонарь, эталонно причудливый, создавал атмосферу сказки; доселе я любовался такими снаружи — интерьер же сразил наповал. И что за вид — на горы и небо, по-зимнему монохромные, лес, посеребренный луной, деревеньку, глухую и чахлую — царил за стеклом… Камин здесь потух недавно: в нем дотлевала зола, — а в креслах, вычурно-антикварных, было не грех почитать, забравшись с ногами. Или сыграть одну-другую партию в шахматы: для этого рядом был столик. Взор мой блуждал; сам я — стоял; Герберт — смотрел в окно. — Нет нужды соблюдать дистанцию, ангел. Присаживайся со мной. Он не забыл про меня, и, ох, обращение… Комнату пересек семеня; перекатился с носка на пятку, колеблясь, — и залез-таки на подоконник, подальше от Герберта. Все равно он был близко ко мне — настолько, что я осязал бы тепло, если он бы был человеком. Снегом замело горизонт, нарядило горный хребет, макушки сосен и елей. Я изнывал от него этим вечером, с горящим от ветра лицом, с ногами, проваливавшимися в сугроб по колено, и снова, и снова… Теперь дух захватывало в восхищении. И безбрежность студеного неба — мы, в башне, достигли ее; нас обымала ночь и Вселенная. Звезды могли бы ссыпаться тысячами огней, переливчатых, как каменья, — я непременно поймал бы горсть в подставленную ладонь. И до луны бы дотронулся. Предо мной была карта созвездий — явление, коим я наслаждался редко, взамен прикорнув над тетрадью и видя десятый сон. Я отвлекся: Герберт придвинулся. Но страхи сошли на нет: не имело значения, что вампир со мной сделает, если волшебность момента пленила мое существо. Не имело значения, если нацелился укусить меня прямо в шею, — я был заворожен и спокоен. — Не бойся. Я хотел бы кое-что с тобою попробовать и не буду неволить, если отвергнешь. Лишь, прошу, не слукавь. Хотя бы себе. Я повернулся с недоумением на лице — и ахнул: его было в миллиметрах. Глаза мои невольно расширились, ибо он стер и их — наши губы примкнули друг к другу; мир как зациклился в точке. Они были гладкие и безнадежно, беспробудно холодные, мягкие в той же степени — бесконечно; в ресницах пепельной нитью путался лунный луч, я мог сосчитать бы каждую по отдельности. Он смежил веки и почти что не шевелился, как опасаясь разрушить мгновение. Я хотел, я намерен был его оттолкнуть — мое тело свершило иное. И вот уже я, зажмурившись и умостивши ладони на мраморе его плеч, неумелый и увлеченный, отдавался во власть поцелуя. Не имело значения, что я должен был питать что угодно от смятенности до стыда, от ужаса до отвращения, а не нечто сродни блаженству. Что должен был противиться смерти, что была со мной так нежна, должен разыскивать Сару… Вместо этого искал его губы — и новое для себя откровение. Скульптурность рельефов тела, льнущего к моему; тягучесть прикосновений, расцветающих вниз от шеи, по ключицам и ребрам, к бокам; эфемерную мимолетность, с коей мне развязали бант и расстегнули ряд пуговиц на рубашке. Меня тряхнуло, когда эти руки, хранящие стылость склепа, припали к оголенному торсу, но я не выказал возражений. Его язык провел по губам, точно наледь, прося разрешения, которое я и дал, впуская в свой рот, прогибаясь: он гладил меня вдоль талии. А после поднял, будто я ничего не весил, и отнес к одному из кресел подле камина. Я откинулся на его спинку, роняя Герберта к себе на колени. Вспыхнул от собственной смелости, от того, как он прижался ко мне, — как чресла прижались к чреслам. Мне открылось, что я возбужден, — как и он, до горячности крепко. Так явственно-твердо, болезненно в неминуемости позора: я никогда ни с кем не был. Герберт не дал мне опомниться: поцелуем запечатал мой рот — непреклонно и трепетно, понукая стенать, сталкиваясь языками, и сомлевать в объятьях. Распаляться от рук мертвеца, столь щедрых на безбожные ласки, от щекотного зуда в сосках, дразнимых костлявыми пальцами. От того, как каждый дюйм кожи под оными откликался, как вниз от пупка стек мучительный жар. Он щупал меня сквозь одежду — я безропотно подставлялся, упираясь ладонями в грудь, не обремененную вдохами, ибо сам забывал дышать. Поцелуй милосердно прервался, и меж нами провисла слюна — я даже не стушевался: всего было много и мало, в избытке и недостаточно, и я тонул и терялся. Воздух втянул со свистом, захлебнувшись мычанием: его пальцы залезли под ткань. То, как он меня обхватил, как задвигал рукой, было очень приятно, но вид… Вид Герберта, возвышавшегося надо мной, восседавшего — с наэлектризованными волосами, с глазами, пылавшими чем-то, похожим на обожание, — именно он и довел до экстаза. Зрелища эротичней в жизни своей не встречал — долго не продержался. Обзор разом сузился, помутнел, мышцы напружились — я подался вперед всем собою, толкнулся, неистово изливаясь. Улыбка его источала высшую меру довольства, когда он вытащил руку и принялся очищать карманным платком, на чьем уголке я приметил вышитые инициалы. — Mon trésor, mon ange. Словами не передать, как мне бы хотелось продолжить… Да и ты не категоричен, подозреваю, как какой-нибудь час назад. От того, что при этом в губу ему, подчеркивая припухлость — следствие поцелуев, — едва не воткнулись клыки, меня бросило в краску. — К несчастью, время мое истекает. Скоро рассвет. При солнце я бесполезен — разве что если ты, сладкий, не брезгуешь некрофилией. Сложно определить, что он нашел забавным — свой юмор или мою озадаченность, — но Герберт расхохотался. Непринужденно-хрустально — так, будто бы возбуждение, по-прежнему не разрешенное, вовсе не удручало, так, будто мы не… Это меня отрезвило. Пристыженный, я насупился, прячась. Чем я вообще занимался?.. — О нет, mon chéri, на надо морщинок на этом хорошеньком личике! Ты слишком много думаешь и переживаешь, тем самым руша все сам. Он обрамил кистью мой подбородок, разворачивая к себе; пришпилил, как бабочку, к месту. Спасения от его глаз ныне не было — я внимал не столько словам, сколько пагубной их глубине. — Я люблю тебя, ангел. Не ожидаю, что ты ответишь мне тем же, но для меня, если ты веришь в подобные вещи, то было чувство с первого взгляда. Так что, пожалуйста, сделай обоим нам одолжение: не убегай. Я вернусь с наступлением вечера и отыщу тебя, как ни скрывайся. Предупреждаю и обещаю. И если я во что-то и верил, так это в то, что он не солгал.