«След на коже»

Яичница приятно шипела на сковороде, наполняя кухню обманчиво-домашним запахом. Но для Альдо этот запах теперь казался тошнотворным. Каждое яйцо, лопаясь на раскаленном жире, напоминало ему, как лопается хрупкая скорлупа его собственной, тщательно охраняемой частной жизни. Мысль о том, что Ланда знал про Бастера, была ужасной. Но она была лишь вершиной айсберга. Гораздо хуже было то, о чем Альдо даже думать боялся, но что неудержимо всплывало в памяти: те самые ночи в Нэшвилле, когда тишина давила на него так, что хотелось кричать, а в голове, против его воли, всплывали не образы девиц из бара «Гризли», а... другие картины. Резкая, жгучая боль на лбу Ланды под его ножом. И — позже, уже в бессознательном состоянии — совсем другие, темные, животные образы, смешивавшие насилие с чем-то невыразимо иным. И как его собственная рука в темноте спальни, пыталась забыться через как бы сказал Ланда "грубое физиологическое действие". И Ганс... он знал? Видел это? Сквозь запотевшее окно, в прицел бинокля? Или как то читал в его глазах сейчас, в эту самую секунду? Альдо почувствовал, как его щеки пылают от бессильного стыда и ярости, причём столь жгучих, что хотелось разбить сковороду вместе с яичницей о эту безупречную голову. Он стоял, прислонившись к косяку. — Слушай, Ланда, — его голос был низким, казалось даже сиплым. — Эта твоя слежка... Ты сам по крышам ползал, у меня под окном с блокнотиком сидел? Или просто какому-нибудь жалкому частнику пачку баксов сунул, чтобы тот тебе справку принес? Это был важнейший вопрос, разница между бездушным сбором информации и... личным, даже садистским вниманием. Между делом и одержимостью. Ланда, аккуратно поддерживаю яичницу не обернулся. Его плечи слегка вздрогнули — возможно, от тихого смешка. — О, капитан, вы представляете меня лазающим по водосточным трубам в Теннесси? В моём-то пальто? — Он снял сковороду с огня. — Нет. Я нанял... специалиста. Очень дорогого, очень незаметного. Бывшего разведчика MI6, которому скучно на пенсии. Он предоставил подробнейший отчёт, включая распорядок дня, покупки, маршруты. И несколько... любительских фотографий. Достаточно, чтобы составить портрет. — Он, повернулся, держа в руках две тарелки с идеальной, к удивлению Рейна не треснул. Взгляд Ганса был аналитическим. — Платить кому-то за слежку за вами — это инвестиция. Делать это самому — это уже хобби. А у меня, к счастью, нет на это времени. Он поставил тарелку перед Альдо. Ответ был мастерским, он снимал с себя обвинение в личной, маньячной одержимости, переводя всё в холодную, деловую плоскость. «Инвестиция». Но он не отрицал самого факта слежки и её глубины. И самое главное — он не сказал, что именно было в том отчёте. Оставлял Альдо гадать: были ли там и те, самые темные моменты, или «специалист» обладал хоть какими-то остатками такта. Альдо уставился на яичницу. Желтки смотрели на него, как пара круглых, всевидящих глаз. — Ты себя слышишь? Фотографии... через окно? Ночью? — не унимался он, впиваясь взглядом в Ланду. Тот сел напротив и развернул салфетку. — Капитан, — сказал он с лёгким, усталым вздохом, как взрослый, объясняющий ребёнку очевидные вещи. — Целью был вы, как субъект. Ваши привычки, ваша психология. Не ваша... интимная жизнь. Профессионал фокусируется на значимых паттернах. Всё остальное — ненужный шум. И, если уж на то пошло, — он отрезал кусочек яичницы, — если бы я хотел вас скомпрометировать или шантажировать, у меня были бы куда более простые способы. Например, просто напомнить властям, кто именно вырезал свастику на лице ценного военного преступника, с которым потом не смогли судиться. Он сделал паузу, давая Рейну подумать. — Но я этого не сделал. Потому что вы мне интересны живым, а не раздавленным. Теперь ешьте. Вы потратили уйму калорий на утренние переживания. Альдо молча взял вилку, ответы Ланды были логичны, успокаивали и одновременно унижали. Его самые постыдные страхи объявлялись «ненужным шумом» в чистом, эффективном отчёте какого-то английского шпиона. Но где была грань? И мог ли он верить Ланде на слово? Этот человек был гением лжи по умолчанию. Он ел, не придавая значение вкусу. Внутри бушевала война: ярость от вторжения, внезапный жгучий стыд и... странное облегчение. Если Ланда говорил правду, то он не видел самого худшего. Это значило, что хоть что-то, хоть самый темный уголок его души, остался принадлежать только ему. Но полного спокойствия не было, так как даже если Ланда не видел, он, несомненно, догадывался. Он понимал природу той странной связи, что тянулась между ними с того леса. Альдо ел механически, чувствуя, как безвкусная яичница комом встаёт в горле. Его взгляд был прикован к тарелке, но внутренним зрением он видел только отчеты, фотографии, бинокли, направленные в его окно. Он не заметил, как лицо Ланды на противоположной стороне стола изменилось. Ганс отрезал кусочек, поднес ко рту и замер. Его брови почти неуловимо сдвинулись. Он не прожевал, а просто положил вилку на тарелку с тихим, но отчетливым звяком. Звук был настолько нехарактерным для его обычно бесшумных движений, что Альдо резко поднял голову. Ланда сидел, уставившись в свою еду с видом человека, совершившего досадную, непростительную ошибку. Его челюсти были слегка сжаты, а губы поджаты в тонкую, недовольную линию. Он выглядел почти… обиженным. Не на Альдо, а на самого себя. Этот недостаток.. эта оплошность в тщательно выстроенном ритуале, оскорбляла его глубже, чем любая угроза. Затем взгляд Ганса скользнул по лицу Альдо — по кислой, недовольной гримасе, которая, видимо, и была безмолвным отзывом о пресной еде. И что-то в Ланде дрогнуло. Когда он заговорил, его голос был непривычно тихим. Не шепотом заговорщика, а тише, мягче. В нем не было ни привычной ядовитой вежливости, ни насмешки. Он звучал почти... растерянно неуверенно. — Альдо?.. Одно слово. Имя, которое он почти никогда не использовал, обращаясь к нему формально «капитан» или «лейтенант». Оно прозвучало странно на его языке. Словно пробный шар, выпущенный в тишину. Альдо вздрогнул, как от прикосновения к ране. Он уставился на Ланду, ожидая подвоха, очередного укола. Но в глазах того была лишь странная, непонятная досада и что-то еще... вопрошающее. — ...Что? — буркнул Рейн, откладывая вилку. Ланда отвел глаза, посмотрел на свою тарелку, потом на солонку и перечницу, стоявшие нетронутыми в центре стола. Он едва слышно вздохнул. — Я забыл... спросить, — он сделал паузу, подбирая слова, что для него было необычно. — Я забыл спросить, как вы... предпочитаете. Я добавил только масло. Но соль... перец... — Он жестом обозначил солонку. — Я привык к... более сложным вкусам. Острое, неожиданные сочетания. Это моя слабость. Но я понимаю, что не всем это... — Он не договорил, снова посмотрев на Альдо. — Ваше лицо. Оно говорит, что это несъедобно. В его тоне не было ни обвинения, ни сарказма. Было что-то вроде... смущенной констатации факта. Как будто он, великий манипулятор и знаток человеческих душ, только что осознал простую бытовую истину: другой человек может не разделять его кулинарных пристрастий. Это открытие, в контексте всего утра, всего их разговора о слежке и контроле, казалось, выбило у него почву из-под ног на секунду. Ганс выглядел не как охотник, а как котенок, который принес своему человеку дохлую мышь и не понимает, почему тот не в восторге. Альдо несколько секунд молча смотрел на него, пытаясь понять, не новая ли это, еще более изощренная пытка. — Да пофиг на соль, — невнятно пробормотал Альдо, отодвигая тарелку. — Не в соли дело. Вчера было нормально. А есть... ну да, пресно. Как картон. Ланда кивнул, словно получил важное разведывательное донесение. — Понял. Картон. — Он взял свою тарелку и тарелку Альдо, отнес к раковине и без сожаления выбросил содержимое в мусорное ведро. Затем повернулся, оперся о столешницу и снова посмотрел на Альдо, но теперь его взгляд был более привычным — аналитическим, оценивающим. — Это интересно, — произнес он уже своим обычным, ровным голосом, но без яда. — Я знаю о вас: вашу собаку, ваш бар, ваш нож, ваши маршруты. Я знаю, как вы держите пистолет и как ругаетесь на аппалачском диалекте, когда думаете, что вас никто не слышит. Но я не знал, что вы не любите острое. Что вам не нравится моя яичница. Это... упущение. Он сказал это так, будто обнаружил критический пробел в стратегии противника. И, в каком-то смысле, так оно и было. Он узнал о Альдо всё, кроме самых простых, человеческих вещей. — Ладно, — вздохнул Альдо, вставая. — Научишься. А теперь хватит этой дурацкой возни с завтраком. У нас дела. Библиотека, помнишь? Надеюсь у Фоглера нету привычки шляться вечерами по библиотекам? Уголок губ Ланды дрогнул в улыбке. — Будем надеяться, — согласился он. И эта краткая, абсурдная минута уязвимости, казалось, испарилась, растворившись в привычной деловой атмосфере. Но осадок остался. Для Альдо — недоумение, для Ланды — новая, небольшая, но важная переменная в уравнении под названием «Альдо Рейн».