«След на коже»

Ганс, всё ещё под впечатлением от завтрака и с не до конца понятным чувством лёгкости, быстро покончил с кофе и круассаном. Халат внезапно стал казаться ему неподходящим для дня, который потребует решительных действий и возможно, бегства. Ланда подошёл к своему безупречно организованному шкафу и откинул дверцу. Белая рубашка, висевшая на видном месте, сегодня почему-то резанула глаз. Слишком стерильно, почему-то безлико. Он полез глубже, в ту часть, где хранились вещи менее официальные, отодвигая аккуратные стопки. В этот момент в дверь снова постучали, вернее, Альдо просто вошел, и уже после постучал о косяк. Рейн стоял, наблюдая, как из глубины шкафа торчит только задняя часть Ланды в бархатном халате, и произнес с деловой озабоченностью. — А что, если бабулю выпечкой задобрить? Голос из шкафа донёсся приглушённо, отвлечённо, пока Ланда нащупывал нужную ткань. — Альдо, милый, я бы не против. Но я умею готовить только по большей части немецкие блюда, взять хотя бы штрудель, и то не уверен, что не сгорит и не порвётся в готовке. Я не могу совладать с новой духовой печкой. Знаешь, тесто должно быть таким тонким, чтобы через него можно было читать газету, а я… Он не договорил. Потому что Альдо, вместо того чтобы стоять на месте, вдруг пересёк комнату и, с той же хозяйски-фамильярной бесцеремонностью, с какой делал массаж, положил свою широкую, тёплую ладонь ему на поясницу. Контакт был лёгким, но твёрдым. — Ну-ну? — голос Альдо прозвучал прямо у его уха, тихо и насмешливо. — Думаешь, бабуля Луну на кусочки порежет за штрудель? Ланда вздрогнул всем телом от неожиданности и этого интимного контакта. Он резко выпрямился, ударившись головой о верхнюю перекладину шкафа, и выскочил из его глубины, с чуть покрасневшим лицом от досады и смущения. Его халат распахнулся ещё сильнее. — Альдо! Ты… ты злой человек! Не говори такие ужасные вещи! — выпалил он, в его голосе прозвучала не искусственная театральность, а искреннее возмущение. Альдо стоял перед ним, уже со скрещенными руками на груди. Его лицо было искажено саркастической, колючей усмешкой. Вся мягкость от завтрака в постель и вчерашнего массажа испарилась, сменившись привычной, грубой прямотой. — Ой, можно подумать, ты, Ланда, — добрый, — выговорил он, растягивая слова. — В твоём присутствии людей расстреливали. Ты на этом делал карьеру. Хе, — он фыркнул, — а теперь ты из-за кошки ноешь, как сука брошенная. Забавно.. Слова ударили, как нежданная пощёчина. Они ведь были правдой, но уж слишком голой, неприкрытой, той самой, которую они оба старались не трогать последние дни. Улыбка и лёгкость с лица Ланды исчезли мгновенно. Его лицо стало бесстрастным, а глаза — щелями из которых сквозило холодом. Он медленно затянул пояс халата, словно думая, не задушить ли им Рейна. — Да, — произнёс он тихо, его голос снова стал ровным. — В моём присутствии людей расстреливали. Я составлял списки. Я задавал вопросы. И да, я получал за это награды. — Он сделал шаг вперёд, и теперь уже Альдо почувствовал исходящую от него волну эмоций. — А вы, капитан Рейн, в моём присутствии — нет, не в присутствии, на мне самом — вырезали свастику и не только на мне. Вы меня изнасиловали и бросили умирать в лесу. Мы не соревнуемся в доброте, мы оба — чудовища. Просто у меня чудовищность была системной, а у вас — личной, горячей и очень, очень грязной. И не смейте теперь использовать мою… мою кошку, чтобы тыкать меня носом в моё прошлое, когда ваше собственное не намного чище. Ланда говорил не крича. Слова были произнесены шёпотом, который резал, как хирургический скальпель по загноившейся ране, выпуская самое противное, хотя Ганс всего навсего назвал вещи своими именами, сбрасывая все условности их странного перемирия. Альдо стоял и честно – он хотел ударить, отрицать, заорать. Последовательность Рейн ещё сам не выбрал. Но слова Ланды, как всегда, попали в самую больную точку. Они были зеркалом, и отражение в нём было уродливым для них обоих. — Ладно, — сквозь зубы выдавил Альдо. — мы оба ублюдки. И что теперь? Штрудель печь или бабку пугать? Ланда отвернулся, снова полез в шкаф и на этот раз решительно вытащил простую тёмно-синюю рубашку из шелка. — Ни то, ни другое, — сказал он, уже спокойнее. — Мы пойдём к ней. Я пойду к ней, честно поговорю с ней, насколько это возможно. И предложу ей деньги... большие деньги. За молчание и за… опеку над Луной и котятами, пока мы не решим, что с ними делать. — Он стал застёгивать рубашку, его пальцы не дрожали. — А вы, капитан, будете ждать неподалёку. На случай, если переговоры пойдут не по плану. Ваша «личная, горячая чудовищность» может пригодиться в качестве… демонстрации последствий. Он снова стал тем, кем был. Хладнокровным переговорщиком, стратегом, готовым использовать любые средства, включая и угрозу со стороны своего жестокого «партнёра».