«След на коже»

Ланда почти застегнул рубашку, его пальцы ловко управлялись с пуговицами, мысленно он уже выстраивал аргументы для миссис Эберхардт. Ганс собирался вернуться в свою колею, но Альдо, стоявший посреди комнаты, казалось, решил сегодня испытывать его и его терпение на прочность всеми доступными способами. Рейн смотрел на Ланду, на его губах играла лёгкая улыбка, не имеющая ничего общего с темой предстоящих трудных переговоров, а Ланда уже одевал брюки. — Не, ну ты точно магазин одежды не грабанул? — снова, как заевшая пластинка, спросил он, кивая на идеально сидящую синюю рубашку. Ланда замер и медленно поднял глаза к потолку, как бы ища там терпение. — Лейтенант. Ой, то есть, капитан, — поправился он с подчёркнутой, ядовитой вежливостью. — Мы, кажется, это уже обсуждали. Так что, если ваша память, подорванная никотином и вчерашним… чаем, требует повторения… — Да, обсуждали, — Альдо перебил его, делая шаг ближе. Его улыбка стала чуть острее. — Но ты и на таблетки сказал, что это «так, просто». Насчёт чая напиздел вначале. — Он покачал головой с преувеличенным разочарованием. — Ты как-то не ценишь моё доверие, Ганс. Я же тебе спинку массажировал. А ты мне — сплошной ложью в уши ссышь. Это было последней каплей. Терпение, тонкое и без того – порвалось. Вежливость, самообладание, весь тот сложный психологический панцирь — всё это треснуло под натиском этого упрямого, бесцеремонного, до невозможности назойливого человека. Ланда резко развернулся, сделал шаг к шкафу и… упёрся лбом в его полированную деревянную дверцу, за этим действием последовал глухой стук. Он стоял так несколько секунд, его плечи напряглись, а спину будто сковала судорога. Из его груди вырвался долгий, стонущий, полный невероятного страдания звук. Но вскоре Ганс оторвался от шкафа и обернулся. Его лицо было искажено не яростью, а каким-то почти экзистенциальным бешенством. — Вы… вы с вашим ослиным, нет, простите, мулоподобным упрямством и тотальным, вопиющим пренебрежением к любым, любым понятиям о личных границах и приватности… вы… вы невыносимый перманентный источник контрпродуктивного, вербально-агрессивного, семантического… Он запнулся, собственный блестящий немецкий австрийский ум, обычно способный на бесконечные уточнения и изощрённые конструкции, вдруг дал сбой. Он пытался выдать такое сложное, такое язвительное, такое убийственно точное ругательство, которое бы разом описало всю сущность Альдо Рейна, но перегруженная эмоциями мысль запуталась в собственных синапсах. Он открыл рот, закрыл, снова открыл. — …гхм… — выдавил он после, но более ничего так и не сказал. Ланда махнул рукой, словно отгонял муху, и беззвучно шевельнул губами, не в силах даже закончить тираду. Альдо наблюдал за этой немой сценой с возрастающим удовольствием. Он видел, как Ланда, этот всегда контролирующий себя интеллектуал, теряет дар речи от непереработанной человеческой досады. — Закончил? — с притворной невинностью спросил Альдо. — Или там, в твоей светлой головушке, ещё какие-то умные словечки застряли, которые мне, простому солдафону, не понять? Ланда просто закрыл глаза. Он сделал глубокий, очень глубокий вдох, а потом выдох. Когда он снова открыл глаза, в них был только безжизненный блеск принятого решения. — Мы идём к миссис Эберхардт, — произнёс он ровным голосом, упрямо игнорируя всё, что только что произошло. — Вы идёте за мной, молчите. Если она согласится на деньги — хорошо. Если нет… — он посмотрел на Альдо, и в этом взгляде не было ни угрозы, ни просьбы, только констатация факта, — …вам придётся выглядеть максимально устрашающе. Не говорите ни слова. Просто смотрите, как вы умеете. Он поправил воротник рубашки, взял пиджак и направился к выходу, оставил Альдо в комнате. Ланда проиграл эту мелкую словесную стычку, но он снова взял под контроль то, что мог — план действий. А Альдо, всё ещё усмехаясь, поплёлся за ним, чувствуя странное удовлетворение. Альдо вышел в коридор, ожидая, что Ланда, уже взявший под контроль себя и ситуацию, двинется к выходу. Но тот замер на пороге, его лицо снова отражало внутреннюю борьбу, мысли метались, как мухи в стеклянной банке. — Капитан. У меня к вам такой вот вопрос, — начал он, и его голос снова потерял твёрдость, стал задумчивым, почти робким. — Если мы всё же пойдём с миром и тортиком… Он замолчал, его тонкая как нить мысль, оборвалась, так не успев собраться. Он стоял, уставившись в пространство перед собой, его брови были слегка сведены. — Чего замолк? — Альдо прищурился, чувствуя знакомое раздражение от этих умственных зигзагов. Ланда медленно перевёл на него взгляд, но смотрел будто сквозь него, всё ещё обдумывая. — Она еврейка, как я уже говорил… и если не ошибаюсь, соблюдает кашрут… — Он произнёс это с такой осторожной, болезненной тактильностью, словно боялся раздавить хрупкий факт. — Просто глупо принести ей то, чего она не переносит. Это будет выглядеть как… насмешка или полное невежество. Альдо смотрел на него. Этот человек, который только что терял дар речи от ярости, теперь мучительно раздумывал о диетических законах старушки, которая могла их сдать. — И что, — процедил Альдо, — решил проконсультироваться с более умным? Ланда вздохнул, и только по одному вздоху слышалась усталая самоирония. — Я с зеркалом давно перестал разговаривать, Рейн. А других, подходящих под это описание… увы, я не вижу. В этих словах была не насмешка над Альдо, просто констатация его собственного одиночества. Некое признание, что в этот момент, перед лицом столь деликатной и опасной задачи, ему не с кем посоветоваться, кроме как с человеком, который его ненавидит. Но Альдо не оценил ни тонкости, ни намёка на уязвимость. В его ушах прозвучало лишь привычное, раздражающее высокомерие. «Других, подходящих… увы, я не вижу». «Сука, думает, что он тут один умный, а я быдло.» Горячая, знакомая волна ярости накатила на Альдо, смывая остатки утреннего странного умиротворения. Быстро, без предупреждения, он сделал резкий шаг вперёд. Его сильная и цепкая рука, как клешня, подалась вперёд и сомкнулась на горле Ланды. Не сдавливала сильно, но достаточно жёстко, чтобы прижать его к косяку двери, лишая удобного положения и воздуха. Ланда совсем не ожидал этого. Его глаза, секунду назад задумчивые, расширились от неподдельного шока. Он не сопротивлялся, его тело обмякло, предавшись захвату с той самой, роковой пассивностью, что была в нём в лесу. Наивная, глупая надежда, что раз был завтрак в постель и массаж, то насилие осталось в прошлом, разбилась в прах за долю секунды. И вместе с шоком пришла острая, детская обида. Она затопила его с головой, горячее и болезненнее, чем даже страх. Он полюбил его. Мысль пронеслась яркой, жгучей вспышкой, от которой внутри всё оборвалось. Не «любовь» в романтическом смысле, ни в коем случае. Это что-то более тёмное, сложное и абсолютно фатальное — патологическая зависимость, признание в этом человеке единственного, кто видел его насквозь, кто оставлял на нём следы, кто имел значение. Но очень в глубине души. Из-за Рейна он лежал в психдиспансере после того леса, с разорванной на клочья психикой, с чувством, что его использовали и выбросили, как грязную выцветшую тряпку. Из-за Рейна его физическое здоровье было подорвано той старой раной и последствиями. Из-за Рейна его эмоциональное состояние было теперь вечными качелями между ненавистью, расчётом и этой чудовищной, нежеланной потребностью. И сейчас, когда его снова прижали к стене, обида кричала в нём громче страха: «После всего! После всего, что ты мне сделал, и после всего, что я… чувствую! Как ты смеешь?!» Слёзы — беспомощные, яростные, предательские — выступили на глазах, но не потекли. Он сглотнул ком в горле, который только усилил давление руки Альдо. — Ах ты, нарцисс нераспустившийся… — прошипел Альдо, его лицо было близко, дыхание обжигало кожу Ланды. — Всё ещё думаешь, что ты тут самый умный? Что я — твой тупой инструмент? Забыл, в лесу-то как было? Ланда не мог ответить. Он мог только смотреть в эти близкие, полные презрения глаза. И в этот совершенно не вовремя, вопреки всему, его тело отозвалось на эту близость, на эту грубую силу, на этот запах и ярость Альдо — предательским, постыдным возбуждением. Ему хотелось не бороться, а… окончательно и без остатка отдаться. «Пусть он делает что хочет. Лишь бы это был он.» Это стало последним, самым страшным унижением. Самым горьким признанием самому себе. Альдо, увидев блеск влаги в глазах Ланды его полную, экстатическую покорность, на секунду опешил. Ярость его не утихла, но сменилась другим, более сложным чувством — смесью отвращения, власти и какого-то тёмного понимания. Он с силой оттолкнул Ланду от себя. Тот пошатнулся, опёрся о косяк, одной рукой потер шею, другой бессознательно прикрывая рот. Он опустил голову, не в силах встретиться взглядом. — Одевайся, — хрипло приказал Альдо, отвернувшись. Его голос был не уже таким грубым, в нём не было прежней жгучей злобы, только что-то усталое. — И забудь про тортик. Берём много денег и идём. Пока я ещё могу смотреть на тебя, не вспоминая, какой ты… — он не нашёл слова, махнул рукой. — Одевайся, блядь. Он вышел в гостиную, оставляя Ланду одного в коридоре. Ганс стоял, дрожа, отчаянно пытаясь загнать обратно и обиду, и стыд, и ту ужасную, не вовремя нахлынувшую волну желания. Он с огорчением понял: между ними никогда не было «мира» и не будет.