«След на коже»

Ланда, всё ещё потирал шею, где остались следы пальцев Альдо, он прошептал так тихо, что это было скорее лёгкое движение губ, чем звук. — Я не блядь… Альдо, стоявший уже в дверном проёме гостиной, обернулся. Его лицо было не выражало особо ничего, но в глазах всё ещё плясали отблески только что отбушевавшей ярости. — Ты даже не представляешь, насколько ты продажная блядь, — бросил он с крайним презрением, в котором не было жара, только констатация факта, высеченного из камня их общей истории. Тогда Ланда поднял на него глаза. Глядел Ганс не с вызовом или ненавистью, а с таким неподдельным и растерянным удивлением, как будто услышал что-то совершенно новое и несправедливое. — Почему? — спросил он, а голос был тихим, странно нежным и лишённым всякой самозащиты. Этот тон, эта уязвимость на секунду ошеломили Альдо больше, чем любое сопротивление. Он фыркнул, пытаясь вернуть себе твёрдость. — Потому что я так сказал. Но Ланда не отступал. Он сделал шаг вперёд, в его глазах вертелась какая-то отчаянная, болезненная ясность. — Альдо... ты меня не можешь или не хочешь простить за всё то, что я делал на войну. Я всё понимаю. Я плохой человек. — Он говорил медленно, подбирая слова, как шаги по минному полю. — Альдо, но ты тоже пойми… я все таки немолодой, больной человек. И я всё ещё кое-что, увы, чувствую… Его голос дрогнул на последних словах. Он стоял перед Альдо, раздетый душой до самого нутра, предлагал последнее, что у него было — признание своей немощи и своих чувств. Какую-то крошечную надежду, что даже это будет принято, или хотя бы не растоптано окончательно. Но Альдо не принял. Он быстро перебил откровение, а его голос был как стремительный удар бича: — Что-то кроме своей подлости? Что, например, такая гадина, как ты, может чувствовать? Слова «Я тебя люблю» уже готовы были сорваться с уст Ланды. Они жгли, как раскалённое железо, отчаянно требуя выхода. Но когда он посмотрел в лицо Альдо — в это жёсткое, полное неприязни лицо — и они застыли, задохнулись и схлынули обратно, в горло, в грудную клетку, туда, в самое нутро, где превратились в тяжёлый ком. «Сказать? Нет. Он только посмеётся. Пошлёт куда подальше. Назовёт ещё большей извращенной сволочью. Ему не нужно это знать. Ему не нужно ничего, кроме того, чтобы я был удобным и живым напоминанием о его победе.» Ланда опустил глаза. Вся его поза, ещё секунду назад напряжённая ожиданием, обмякла. Всё напряжение ушло, оставив после себя бездонную пустоту. — А впрочем… ты прав, — тихо выдохнул он. Он развернулся и, не глядя на Альдо, прошёл мимо него на кухню. Его шаги были бесшумными, таким тихими как только можно было. Он подошёл к раковине, открыл кран, налил стакан холодной воды. Ганс пил маленькими глотками, глядя в окно на серое утро, видя мрачную и невыразительную работу ранней зимы. Внутри него что-то оборвалось. Обида, ярость, желание — всё это растворилось в одном лишь осознании: он был абсолютно один. И тот единственный человек, который имел для него значение, видел в нём лишь «продажную блядь» и «гадину». Мысль, что Рейн мастурбировал на него, а не на какую-то скажем «грудастую модель», была совсем забыта, вытеснена этим новым, всепоглощающим чувством отверженности. Но это сейчас не имело значения. Он поставил стакан, вода не смогла смыть горечь с языка. Он посмотрел на свои руки — тонкие, изящные, с едва заметной дрожью. Любимый человек его не ценил и не любил. Нет, не так, Рейн то любил, то ненавидел, то хотел избить. Эта мысль крутилась в голове, набирала обороты, обрастала деталями, как разрушающей ржавчиной: завтрак в постель, массаж, утренняя забота — всё это было насмешкой, минутной слабостью. Реальность была вот такой: рука на горле «продажной бляди», которая, только себя и любит. Ему захотелось… наложить на себя руки. Нет, не как театральный жест, а как логичное и тихое завершение своих душевных изнываний. Только вечером, когда всё закончится и когда он убедится, что Луна с котятами в безопасности, что деньги получены, что Альдо получил свою долю, он уйдёт только тогда. Больше он желал не чувствовать этой душераздирающей пустоты, одиночества и боли. Хотел больше не быть «гадиной» в глазах единственного, чьё мнение почему-то стало важно. Ганс стоял на кухне, лицо его в отражении тёмного окна было спокойным. Страшное и окончательное решение, принесло ему странное успокоение. Он вытер губы тыльной стороной ладони, поставил стакан в раковину с тихим, точным щелчком. Шум из гостиной имел примерно такое содержание — тяжёлые шаги Рейна, раздражённое шуршание денег, которые Альдо, видимо, доставал из тайника, — долетали до него как из другого мира. Ланда вернулся в спальню, к шкафу. Его движения были теперь лишёнными прежней нервной энергии. Он не выбирал даже, просто взял первый попавшийся тёмно-серый костюм, тот самый, в котором они ходили в библиотеку и надел его. Поправил галстук перед зеркалом, невнимательно глядя на своё отражение. Потом подошёл к письменному столу и открыл потайной ящик. Там, среди прочих вещей, лежал маленький, элегантный «Вальтер РРК». Он взвесил его в руке, но положил обратно. Вместо пистолета он достал толстый конверт, набитый пачками банкнот — от темного прошлого. Теперь это деньги для миссис Эберхардт, можно сказать выкуп за молчание и благодарность за кошку. Когда он вышел в гостиную, Альдо уже ждал у двери, засунув руки в карманы пальто. Он не смотрел на Ланду, а уставился куда-то в стену. Его лицо было замкнутым и злым. — Готов? — спросил он глухо. — Да, — тихо ответил Ланда. Его голос был ровным, пустым. — Деньги есть, будем надеяться, что этого достаточно. Они вышли из квартиры, путь до дома миссис Эберхардт занял не больше десяти минут. Это был скромный, но ухоженный домик с крошечным садиком. Изнутри доносилось мяуканье — не одно, а сразу несколько голосов. Ланда остановился у калитки и повернулся к Альдо. — Подождите здесь. У угла. Если через двадцать минут я не выйду, или если услышите крики… делайте, что считаете нужным. — В его тоне не было просьбы, лишь инструкция. Альдо нехотя кивнул, молча закурил и отошёл, слившись со стеной соседнего гаража. Он смотрел, как Ланда идёт к двери, поправляя пиджак. Его прямая, негнущаяся спина казалась хрупкой на фоне массивной дубовой двери. Ну... или не нужно было Рейну пить тот коньяк. Ланда постучал, уже через минуту дверь приоткрылась, и в щели показалось испуганное, морщинистое лицо миссис Эберхардт. В момент когда она увидела его, сразу попыталась захлопнуть дверь, но Ланда мягко, но настойчиво уперся в неё ладонью. — Миссис Эберхардт, пожалуйста. Мне нужно поговорить с вами. Всего на пять минут. Я пришёл не с пустыми руками. Он показал толстый конверт. Старушка замерла, её взгляд метнулся от конверта к его лицу, полному невыразимой усталости и чего-то такого, что не было угрозой. Скорее… отчаянием. — Я… я позвонила своему племяннику, — прошептала она, но без прежней уверенности. — Он адвокат. — Это ваше право, — сказал Ланда. — Но, пожалуйста, выслушайте меня. Ради Луны. Последний аргумент с счастью сработал. Она отступила, пропустила его внутрь и дверь закрылась. Альдо, стоял, докуривая сигарету. Потом закурил следующую. Он прислушивался, но из дома доносились лишь приглушённые голоса. Ни криков, ни звуков борьбы. Время тянулось мучительно медленно. Через семнадцать минут дверь открылась снова, вышел Ланда. Его лицо было бледным, но спокойным. Конверта в руках у него не было. Он закрыл за собой дверь, кивнул, что-то сказал человеку изнутри дома, и направился к калитке. Подойдя к Альдо, он просто сказал: — Всё улажено. — И как? — хрипло спросил Альдо. — Она берёт деньги и заберёт Луну и котят к себе навсегда. Будет считать их своими. О нас она ничего не знает и знать не хочет. — Ланда говорил монотонно, глядя куда-то мимо Альдо. — Она сказала… она сказала, что видела в моих глазах сегодня что-то другое. Не то, что было в глазах тех людей тогда. Она сказала, что для кошки я, видимо, был хорош. — Он странно, беззвучно усмехнулся. — Вот и весь приговор. Они молча пошли обратно, назад в пустую квартиру, где не было даже кошки, чтобы встретить их. Ланда шёл, думая о своём вечере. О тишине. О «Вальтере» в ящике. О том, как ему станет спокойно, когда всё это закончится. А Альдо шёл рядом и чувствовал, как что-то непоправимо сломалось, но вот что... понять он не мог. Не между ними — в них было сломано всё с самого начала. А в самом экс-нацисте. Тот огонь, та язвительность, тот безумный, цепкий блеск в глазах — всё это куда-то улетучилось. Осталась только оболочка, а от неё исходил мертвецкий холод.