Бунтовщику нужен покровитель.

Пушкин висел за счёт запястий. Тело казалось таким измученным, словно он поплатился за все грехи человеческие. Писатель был голоден, в бесконечных ранах, холоден, обездвижен, обезвожен и бледен. Такой вид даже мертвец не передавал настолько ярко, как этот маленький бунтовщик. Подобными темпами Александра вполне себе могла поджидать смерть. На руку Бенкендорфу это не играло и граф, посчитав Пушкина достаточно измождённым, слабым и сломанным, развязал въевшиеся в запястья поэта узлы и уложил ещё живое тело на по-новому застеленную постель. С рук текли тонкие струйки ярко-красной крови, пачкая и простынь и самого мужчину. Однако не хочется упускать факта, как Бенкендорфу нравится видеть измученного Пушкина. Такой сломленный, во власти, в клетке. В улыбке граф коснулся губами лба потерянного, холодного тела. Когда лучи подкрадывались к лицу Александра, веки принялись сжиматься, а потом поэт чуть ли не вскочил, задыхаясь нехваткой кислорода. Глазами, полными ужаса, оглянулся. Чувствовал себя при этом чересчур свободным и с тем же убитым, словно побывал в настоящем вражеском плену. Он и был в плену. В плену настоящего Дьявола. О таком Российская империя никогда не слышала, а Николай подозревает, что у него в ближних такие души ошиваются? Но Пушкину уже не до этого. Он свободен. Нет верёвок, нет Бекендорфа. Хороший шанс хотя бы попробовать покинуть этот ад. Первое, что ему помешало — отёкшие ноги, на которые сложно было встать. Сейчас без сил он даже шагу не сделает. Не подведут ноги, так подведёт голод или ещё что. Этот гад знал, что он ничего не сможет, а слабость только подкрепляла уверенность в этом. Старый, гнусный чёрт! Как Александра угораздило так попасться... Как будто до этого не было времени подумать над этим, а сейчас самое то, чтобы поразмыслить, только бы не ощущать всю боль и голод. На удивление запястья поэта были промыты и видимо заботливо измазаны какой-то «целебной» дрянью. Забота? Да ему лишь бы заживить его раны, чтобы в дальнейшем пользоваться как можно дольше и без остановки. Такие мысли упали на все давящие думы поэта. Вдруг он ощутил себя так жалко, что ниже падать некуда... По щекам покатились слёзы отчаяния и своей конечной жизни. Сколько прошло? Вечность? Точно вечность, как же иначе. В другое Пушкин не поверил бы. Его мучали слишком долго, его убивали... Паника охватило и без того слабое тельце, что не могло двинуться, а только дрожать, как запуганный зверёк, осознавший свою близкую смерть. Стоило только прикрыть глаза и над тобой склоняется монстр. Бенкендорф непоколебимо наблюдал за пленным, лежавшим пластом. Как только Александр узнал очертания графа, тут же вздрогнул и попытался отодвинуться на другой край постели, чтобы хоть как-то обезопасить себя расстоянием. — Уйдите, — дрожа попросил поэт, почувствовав боль в щеке. В месте, где прошёлся зуб, была одна из ран. — Пушкин, не глупите. Бенкендорф не двигался, лишь пристально дожидался, чтобы начать приказывать. Саша знал — бежать некуда. Успех его побега никакой. Нет ни шанса, даже крошечного... Он здесь умрёт... — Сядьте на против меня, — первый приказ прошёлся по всему телу поэта, заставляя поднять усталые глаза на ухмыляющегося Дьявола. Проглотив до ужаса вязкую слюну, Пушкин медленно подвинулся к напротив сидящему Бенкендорфу. О сопротивлении уже не было мыслей. — Видите, можете, когда хотите, — здесь граф уже улыбнулся по-настоящему. Злорадствует, Пушкин дал бы гарантию, но как же честь не вяжется с желанием жить... Граф особенно медленно, видимо растягивая момент, взял со столешницы суп. Разве он был тут? Хочется спросить, откуда вообще у них еда? Какое великодушие, что Бекендорф собирается покормить, свою игрушку, чтобы та не сдохла в один счастливый момент. А ведь он был бы действительно счастливым! Ухватившись за ложку и черпнув определённую массу жидкости, мужчина приблизил прибор к закрытому рту Пушкина. Сначало это ошарашило поэта и выбило из понимания, что собирается делать гад. Неужто кормить с ложечки? Да, точно. Он же его игрушка. Чему собственно удивляться? В этом помещении у него ни слова, ни права выбора. Все заботы решаются Бенкендорфом. От представлений вкуса еды, тёплой и жидкой, внутри всё скручивались в невыносимом желании проглотить, и неважно от кого, неважно что. Потянувшись к кончику ложки, Пушкин неуверенно приоткрыл рот, ощутив снова скольжение по ране. Жидкость тут же влилась внутрь. Ощущения первой пище подобной массы вскружило голову. Была бы его воля, без остановки съел бы всю порцию, но Пушкина кормил покровитель. Дьявол, что медленно собирал суп и позволял съедать. С другой стороны не так уж плохо, желудку нужно время и аккуратность, чтобы снова работать как прежде. Раны внутри щипали от каждого соприкосновения с горячей смесью, но потребность в еде была во много раз сильнее боли. Когда тарелка опустела, Бенкендорф отложил всё, начав тянуться к лицу Пушкина рукой. Поэта тут же отдёрнуло. Сейчас он не сможет выдержать новых, даже будь они ничтожны, прикосновений. Граф тут же убрал руку обратно. — Вы победили, — прошептал Александр, засмотревшись куда-то совсем не на мужчину напротив. — В чём? — с настоящим недоумением спросил Бенкендорф, пытаясь уловить каждую деталь поведения своего Пушкина. Что значит в чём? В размере эго... Неужели он не понимает? Да просто насмехается над ним, откровенно издевается. — Вы знаете, — голос начал крепнуть. Соприкосновение раны и зуба пускало разряд боли и Александр задумывался, как бы проще донести свои мысли и при этом молчать. Этот Дьявол понимал всё. — Не имею никакого понятия, — мягко выдохнул мужчина, после чего как пушинка пал на кровать спиной перед Пушкиным. Что это значит? Неужели время для новых забав порочного существа? — Пушкин, я перед вами как на ладони, что вы сделаете? Такая форма вопроса ставила поэта в тупик. Перед ним действительно сейчас лежал не собиравшийся защищаться граф. Сколько бы времени не прошло, а самоуверенность в нём не гаснет. Александр не мог понять, что он точно хотел бы сделать с Бенкендорфом, но это должно было быть обязательно таким же ужасным, что вытворил Дьявол! Однако в голову не приходило ничего, а даже если было, то сделать этого писатель не мог. Не в силу слабости или обстоятельств, а в силу нежелания. Ненависти не было. Где же этот пылающий костёр, что заставляет людей стреляться и погибать, лишь бы не терпеть такого к себе отношения? Ничего прежнего не было в душе пророка. И как оно исчезло, тоже было непонятно. Боже, да ведь он явно терял рассудок... Не может такого быть, чтобы он не скрутил сейчас этого мужчину и не застрелил лежащим на столе оружием. Он не мог и это порождало новый страх, в гуще давящих дум. Ответом стал поворот головы в разные стороны. Граф победил. Победил во всех смыслах. Почему тогда на это так плевать? Может жизнь стала дороже чего угодно. — Удивительно, Пушкин. Ещё два дня назад, вы так хотели дуэль, боролись со своей выдуманной справедливостью, а сейчас покорны, даже не допускаете мысли о противостоянии. Несомненно здесь есть моя заслуга. Разве не находите это забавным? Как человека можно поменять за короткий срок. К горлу подступили жалкие слёзы. Чёртов Бенкендорф... Саша старался сдержать поток отчаяния и выходило почти неплохо. Граф обратил внимания на ещё больше запутавшийся клубок мыслей поэта. По его лицу легко можно читать, как он ниточка к ниточки заматывает мысли. Это не могло не умилять, даже побудило смахнуть с щеки пророка слезу, задержавшись шероховатым большим пальцем на прохладной коже. Не дёргается, не тошнит, даже как-то спокойней прежнего воспринимает прикосновение. Да, Пушкин был не до конца изучен, хоть поди и скажи это литературным критикам. Чужой палец надавливает, другие хватают за подбородок и притягивают поэта ниже, останавливая у лица графа. Поясница прогнулась, в теле отдалось всё болью и Пушкин даже не удержал хриплого стона в лицо напротив. — Александр, прочтите мои мысли, — с долей азарта Бенкендорф ввёл новую игру. На этот раз Пушкину была дана свобода, безусловно она была ложна и коротка. Читать мысли графа поэт не умел, за ту вечность, что он поведал, можно было бы сделать вывод — Бенкендорфа не понять и не переиграть. Даже в карты, тем более в дуэли. Мужчина был создан властвовать, подчинять, выигрывать везде и всегда. Находясь напротив чужих, вероятно тёплых и мягких губ, Пушкину не оставалось вариантов того, что от него могут ожидать. Очевидно ему нужно согнуть руки в локтях по обе стороны от головы графа, уловить дыхание другого тела, выдохнуть самому и опустить свои изуродованные уста, приводя к соприкосновению эти лицевые особенности. Наверняка пророк угадал, пальцы Бенкендорфа схватили его загривок, прижав совсем вплотную губы, начиная терзания. Поцелуи были приятны, нежели всё остальное. Лишь их Пушкин мог терпеть, но сейчас так сжались лёгкие и голова пошла кругом, что на мгновение он забылся в этом лечащем прикосновении. Ни один поцелуй с дамой не был ничем похож на то, как целует его граф. Губы напротив были до невозможности настойчивы, активны, открывая изредка зубы, что вцепившись, оттягивали то верхнюю, то нижнюю губу, чуть сильнее нажимая, до боли, сливавшейся с удовольствием. И уже не ясно противно тебе и хочется всё закончить быстрее, или ты наслаждаешься хорошими навыками Бенкендорфа. А мужчина был хорош. Будь на месте Александра девушка, то горя не знала бы. — Хотите, Пушкин, получить похвалу за своё поведение? — граф выпустил слова в губы пленённого. Какую похвалу может предложить чёрт? Издеваться менее неприятно? Пушкин не поверит, в то что Бенкендорф способен хорошо относиться, в особенности к нему. В конечном счёте поэт не ответил, но графу ничуть это не помешало сделать задуманного. Переложив Пушкина под себя умелыми движениями, ненароком осмотрел писателя с заживающими укусами и прильнул к шее подрагивающего тельца, чтобы пощекотать кончиком носа, как никогда напряжённую кожу. Затем прошёлся по груди пророка кончиками пылающих пальцев, задерживаясь на каждом миллиметре. Всё это возбуждало нервные окончания, обостряло чувствительность и Александр погряз в туманности. Бенкендорф принялся губами ласкать тело под собой. Сначала безумно медленно и долго, что Пушкин почти успел выйти из транса, но дальше граф быстро переместился на грудь, всё ближе и ближе к стоячим горошинкам. Сколько поэт не задавался вопрос на кой чёрт мужская грудь оснащена сосками, всё не мог понять для чего они. Граф значительное внимание уделял этой части мужской груди и это наводило на вопросы. Главный из них — для чего? Вскоре один красный шарик оказался между зубов Бенкендорфа, что заставило Пушкина раскрыть глава в готовности почувствовать очередную порцию боли, которой не последовало. Мужчина оттянул сосок, оставив кончик языка на кончике. Саша резко осознал всё происходящее, как только чужие пальцы дотронулись до другого ореола. Граф ублажал его. Как какую-нибудь... Вернув на место выпуклость, мужчина вобрал как можно больше кожи, и Пушкин ахнул, с туманным, но всё же пониманием как внутри растёт возбуждение. Желание к человеку, что двое суток выжимал его полностью, без какой-либо жалости. Это ведь невозможно! Скрутив указательным и средним пальцем сосок, Бенкендорф выпустил изо рта плоть, заглядывая в лицо удивлённого и поморщегося поэта, а потом разглядывал багрящею, до жути чувствительную кожу. Пушкин забывал обо всём тут же, будучи залитым краской, коснувшейся его щёк и ушей. Граф знал за какие нити нервов дёргать, чтобы любой, неважно мужчина или женщина, отдался ему безоговорочно. Это так странно. Мужчина вылизывает его грудь, упустим тот факт, что вообще мужчина делает что-то подобное, а он чувствует всё в мельчайших оттенках, отдающихся вниз живота, где уже созревает бутон, обитый нервными окончаниями. Бенкендорф — чёрт, что может довести и до смерти и до оргазма, почудилось Пушкину именно так. Отпрянув наконец от груди своего бывшего бунтовщика, граф заведомо знал, что так хотел скрыть поэт под одеялом. Ещё раз бросая взгляд на разбухшие соски, Бенкендорф вспомнил свою старую задумку, что засела глубоко в нём. — Как думаете, Пушкин, вы готовы к новому опыту? — такой двойственный вопрос задал мужчина, положив голову на грудь чужого тела, начиная тереться о неё словно кот. Что может значить опыт? То ли это опыт в жизни Пушкина, который безоговорочно он не хотел знать, то ли опыт и для Бенкендорфа тоже. Кстати насколько возможно то, что граф проделывал подобные вещи с другими? За собой Саша заметил мелькающую, какую-то ноющую боль от этой мысли, но тут же прогнал её к чёрту. Навряд ли от слов пророка что-то зависело, если сейчас он откажется, то пленитель сделает силой, может даже с большей жестокостью, а если он согласится? Всё так абсурдно... Что мешает Бенкендорфу сделать так же жестоко с согласием, как и с отказом? Одно ясно точно и в том и в другом варианте Пушкину придётся это пережить. — Готов, — пробормотал поэт, откинув голову в ожидании чего-то плохого, чего ему не избежать. От удовлетворения ответом, граф с улыбкой вобрал кадык покорного пророка. Саша выдохнул, пронося вибрацию по самым губам Дьявола. Радуется чёрт. На секунду Бенкендорф отстранился в поисках чего-то нужного для этого опыта. Поэт отказывался представлять, что это может быть, да и глаза открывать не хотел. Хотелось только молиться, чтобы вечность закончилась раньше. В следующие мгновение что-то скрипнуло. Это было что-то маленькое и совсем странное. Граф оказался над ним, уже приготовившись к совершению изощрённого действия. Сначало это нечто легло на грудь ближе к ключицам. По ощущениям холодное, маленькое дерево. Мужчина поводил ещё и ещё предметом по телу, а затем щёлкнул, зажав кожу на ключице. Всего на секунду, но этого хватило, чтобы Пушкин произвольно дёрнулся и в недоумении открыл взору неизвестность. Этим опытом оказались прищепки и если по ощущениям казалось, что вещь одна, то на самом деле их было две. Граф как ни в чём не бывало, даже с особым предвкушением продолжил зажимать кожу в случайных местах. Удовольствия такое точно доставить не могло и Саша постанывал от боли, каждый раз как плоть оказывалась сдавлена между деревом. Возбуждение всё отдалялось, приближаясь к Бенкендорфу. Через крупицы слёз, Александр мог видеть как внизу брюк мужчины всё вырастал бугорок того органа, что Пушкин возненавидел. Прищепки оказались на сосках, плотно сжимая нежную кожу. Поэт вскрикнул совсем не ожидая такого. Он что собирается их так оставить? Новая пытка нашла сама себя. Пока Бенкендорф рассматривал его сверху, Пушкин шипел от жгучей боли. Она не проходила, не уменьшалась, а и без того опухшие шарики разносили нервные колебания по всему телу. Как только возбуждение начало спадать, чужая рука ухватилась за пах, откинув одеяло как можно дальше. Александр оказался перед ним снова полностью обнажённым. Кожу заколол холод нагревающегося воздуха. Низ поэта разгорался, давно он не притрагивался к себе, а в таких обстоятельствах... Задней мыслью он осознал трепет и предвкушение от действия графа. Чтобы тот сейчас не сделал, всё будет разогревать в Пушкине тягу к похотливому разряду. Рука скользнула по всей длине, и Саша замер с рваным вдохом. Боль осталась на заднем фоне. Вдруг он почувствовал удовольствие, прошедшее по каждому миллиметру тела. Пальцы ловко и твёрдо обвили член, начиная водить в приятных манипуляциях. Желание постепенно накапливалась, вливалось в чашу, заполняя её. Член подрагивал, наливался кровью. Пушкин стыдился посмотреть на руку Бенкендорфа, как и на самого графа, что сейчас ласкает его. До сих пор не верилось, как это делает мужчина. Ещё и по совместительству Дьявол. Прищепки крепко держались на посиневших сосках. Кровь переставала спокойно циркулировать, ибо уходила вся вниз, в том числе и от мозга. Пушкин начинал терять рассудок, все мысли и ощущения туманились. В блаженстве он готов был бы сделать для Бенкендорфа что угодно... Рука всё с тем же энтузиазмом поднималась и опускалась, иногда воспроизводила круговые движения, а через мгновение сжала сильнее. Такая крепкая хватка, благодаря сильным рукам графа, создавала схожие ощущения как внутри дамы... Так и сводило с ума, Саша начинал дёргаться, предвкушая скорый конец, что действительно хотел испытать именно сейчас, именно в руку Бенкендорфа, под Бенкендорфом, рядом с Бенкендорфом. Всё, что мог попросить Пушкин только, чтобы мужчина не останавливался. Пускай эта вечность станет единственной для него. Вскоре пальцы вновь скользнули до основания, и курок опустился. Семя брызнуло в разные стороны, задевая в особенности одеяния мужчины, а уже потом живот поэта и простынь с одеялом. Пушкин переводил дыхания, пытаясь перестать держаться за кровать, как за единственную держащую его поверхность. Вернулась снова боль, которая так хорошо слилась с удовольствием, что Саша даже забыл о существовании этой пытки. Александр ощутил, как тело над ним перегородило свет и горячо выдохнуло прямо в губы поэта. Бенкендорф склонился, с игривостью наблюдая за только что удовлетворённым пророком. Наивный малый. — Пушкин, вы снова были плохи. Обрушили свои издержки на меня, — чёрт с хрипотой шептал это на ухо бедному Пушкину, который решился заглянуть в лицо Бенкендорфа, заодно и на растёкшееся семя, за которое он снова получает недовольный выговор. Как там говорил граф? Кнут и пряник? Кажется по такому принципу он играет с ним каждый раз, только кнутов слишком много. Один из них лежал вблизи, сидящего поэта. Чёрный, настоящий, кожаный кнут. Раньше Пушкин не видел ни розги, ни кнутов и пожелал б никогда не увидеть, а тем более не познать тяжесть от их использования. Вспоминался сразу единственный человек, что хотел взяться подобным образом за воспитание Саши. Будь он здесь, ликованию не было бы предела, однако здесь только Бенкендорф, которому особенно доставит это всё удовольствие. Поэт как будто уже был готов ко всему. Возможно именно это наказание станет его последним... Граф с особой лёгкостью и какой-то неизведанной нежностью, будь она неладна, завязал узлы у изголовья, расположив бунтовщика, лежащим на животе, с разведёнными руками. Ноги его не волновали, в таком виде наказания человеку не удастся избежать. Сам Бенкендорф оказался наг лишь торсом, честно признаться, мужчине была приятна сжимающая и облегающая ткань на его члене. На этом наказании граф знал, что возбудится очень быстро, затем нужно будет терпеть, в попытках сохранить контроль. — Можете быть спокойны, этот кнут отсырел, — наконец успокаивающе сообщил чёрт. Пушкину было плевать каков инструмент страданий, суть оставалась одна — боль. Лишь Бенкендорф осознавал, имея любое желание, он не забьёт поэта до смерти. Гарантия безусловно не велика, но этого хватает. Мужчина перешёл к своему излюбленному обряду. Кончик кнута медленно и щекотно проходился по чувствительной спине пророка. Каждая мышца, после лёгкого соприкосновения, напрягалась, начиная подрагивать. У Пушкина начинало дрожать всё, включая колен и губ. Страх заселил всё пространство головы. Не было уже природного — спастись. Была другая реакция — остолбенение. То ли перенимая природные инстинкты, то ли ещё что, Пушкин ощущал себя пойманным, снова отданным на съедение, долгое-долгое, мучительное съедение хищника. И вот наконец Бенкендорф замахнулся в первых раз, расправляя кожаную ветвь в воздухе, затем с сопровождающим звуком опустил на спину. Удар пришелся ниже плеч, уже ближе к ягодицам, но не по ним. Загнанное тело тут же отозвалось, дёрнувшись, натягивая до предела верёвки и выгибая спину, в попытке избежать боль. Пушкин громко замычал, закусывая до крови губу. Отсырел сказал дьявол? По ощущениям словно только что сплетён! Останавливаться на этом граф не собирался и тут же принялся наносить очередные удары с перерывами в три минуты. Каждый раз он всё не мог насладиться процессом, как на коже вырисовывался красный след. Один раз мужчины приложил больше усилий от чего на спине прорезалась тоненькая, полосатая рана. Кровь как слёзы собиралась на концах, накапливаясь в сферических формах. Это отрезвило сознание Бенкендорфа, но заканчивать сейчас значило проявить жалость и остановить всё зрелище. Одна рана не могла помешать всему делу. Пушкин к тому моменту перестал чувствовать губы, и сил сжимать челюсти не было, поэтому поэт кричал во весь голос, заливаясь порцией слёз и соплей. Его тело продолжало как прежде дрожать. Каждый удар для него был тайным, а ожидание казалось вечностью в непонимании, когда ожидать новое увечье. Когда граф стёр границу контроля, пророк запомнил удар как особенный, после него спина загорелась ещё больше. Позвоночник скрипнул, а мышцы хотели разорваться. Захлёбываясь собственными жидкостями, Пушкин отхаркнулся, чтобы хоть начать дышать. Это не могло помочь, лёгкие тоже сжимались раз через раз. Последний удар, по подсчётам графа двадцатый, пришёлся на лишённые внимания ягодицы. Сопровождающий действие крик вновь вырвался, тело в последний раз дёрнулось, почувствовав облегчение от сознательного конца. По спине поэта засыхала кровь, а другие удары всё более краснели, на местах, где чаще всего соприкасалась змея. Дьявол был доволен. Его брюки были увлажнены до предела, чёрт знал как получить удовольствие только за счёт вида.