Эффект Анимагии

Прошла неделя, и Хогвартс вступил во второй месяц учебного года. Последние тёплые дуновения лета окончательно исчезли, а деревья окрасились во всевозможные оттенки красного, оранжевого и коричневого. Гермиона всё ещё не могла до конца смириться с тем, что проснулась в постели Малфоя, и с теми жаркими, нежными мгновениями, которые последовали за этим. Однако с каждым днём она всё же позволяла себе немного снисхождения. В её голове вновь и вновь звучала одна и та же мысль: у неё не было дурных намерений, она не подстраивала произошедшее и вовсе не хотела, чтобы случилось нечто подобное. Гермиона изо всех сил старалась простить себя. Совсем не помогало и то, что смутное воспоминание о его близости навсегда отпечаталось в её памяти. Эти обрывки всплывали в самые неподходящие моменты, разливая по телу предательское тепло. Гермионе приходилось постоянно напоминать себе, что всё это было ненастоящим, что если бы Малфой знал, кто она на самом деле, ничего подобного никогда не произошло бы. И эта мысль неизменно окатывала ледяной водой всякое тепло, успевшее зародиться внутри. После своего признания Гермиона несколько раз разговаривала с Джинни, и ей стало легче оттого, что теперь у неё появился человек, с которым можно было говорить о Малфое. Правда, к пониманию собственных чувств она так и не приблизилась. Как и к объяснению того, почему ей по-прежнему было необходимо каждую ночь приходить к нему в облике Осени. Всю последнюю неделю она снова навещала его каждый вечер. Гермиона сидела у него на коленях, согретая и умиротворённая, а затем провожала его до гостиной около двух часов ночи. Но в спальню она больше не возвращалась ни при каких обстоятельствах. Это была граница, которую Гермиона провела раз и навсегда. Во сне её контроль над анимагической формой слишком ослабевал, и она не могла позволить себе снова так рисковать. Гермионе хотелось верить, что в последние дни Малфою стало немного лучше. В ночные часы он разговаривал с Осенью мягко и непринуждённо, и с тех пор, как они были на Астрономической башне, она больше не видела его по-настоящему расстроенным. Кроме того, Малфой с завидным усердием занимался на их совместных занятиях по подготовке к экзаменам, а в нём постепенно начинали вновь проявляться привычные язвительность и остроумие. И всё же Гермиона слишком внимательно за ним наблюдала, чтобы не замечать: между лёгкими усмешками и сухими колкостями его лицо вновь принимало то пустое, отсутствующее выражение, которое так её тревожило. В такие моменты ей хотелось провести ладонями по его лицу, мягко вытянуть из него другие эмоции, вернуть блеск этим серебристым глазам. Именно тогда Гермиона по-настоящему начинала задумываться о том, насколько глубоки её чувства к Малфою. Был вечер понедельника, и впервые за многие недели у Гермионы наконец выдался свободный вечер без обязанностей старосты школы и дежурств в библиотеке. Она сидела в гостиной Гриффиндора, уютно поджав под себя ноги и устроившись в глубоком мягком кресле. Перед ней приятно потрескивал камин, даря тепло и чувство уюта, а по комнате разносился весёлый гул разговоров. Рон сидел на полу у её кресла и жаловался на разговор, который только что состоялся у него с Падмой Патил. Её сестра Парвати задумчиво наблюдала за ним, пока он продолжал ворчать. — Нет, ну правда… Она посмотрела на меня так, будто я полный идиот, — сказал Рон, и Гермиона со своего места заметила, как покраснели его уши. — Но это ведь не совсем на пустом месте, верно? Я же уже приглашал её раньше. На мгновение на лице Парвати отразилось недоверие, хотя она изо всех сил старалась его скрыть. — Рон, если ты говоришь о Святочном бале, то я бы не назвала это приглашением на свидание. К тому же ты игнорировал её весь вечер, примерно так же, как Гарри игнорировал меня. Она бросила игривый взгляд на Гарри. Тот неловко заёрзал в кресле, которое делил с Джинни, не выпуская её руки из своей. — Э-э… да. Прости за это, — пробормотал Гарри. Губы Джинни дрогнули, когда она попыталась скрыть широкую ухмылку. Парвати закатила глаза, но при этом улыбалась. — Ну… это было очень давно. Мне всё-таки уже не четырнадцать, — проворчал Рон. Парвати пожала плечами. — А после этого ты хоть раз пытался к ней подкатить? — Нет, — признал Рон. — Но мы иногда разговариваем… Я не думал, что это её так удивит, а она вытаращилась на меня так, словно я прямо перед ней разделся догола. — Вот уж образ, без которого я прекрасно могла обойтись, — поморщившись от отвращения, сказала Джинни. Рон тяжело вздохнул. — Это было чертовски неловко… Всё бы отдал за маховик времени, чтобы переиграть тот разговор. Гермиона невольно закатила глаза. — Маховики времени так не работают, Рон, ты сам это знаешь. И потом, после того как мы вломились в Отдел тайн, Невыразимцы уничтожили все маховики времени. — Ах да, точно, — отозвался Рон, бросив через плечо быстрый взгляд на Гермиону, а затем снова повернулся к Парвати. — Так ты думаешь, она не захочет сходить со мной в Хогсмид в следующие выходные? — Ну а что она ответила? — По-моему, она вообще толком не ответила… Сейчас всё как в тумане, — сказал Рон и тут же закрыл лицо руками, после чего простонал: — Мерлин всемогущий, я-то думал, что вся эта история с девушками становится проще, когда взрослеешь… Парвати и Джинни одновременно рассмеялись, а Гермиона тем временем погрузилась в собственные мысли. Прикусив губу, она смотрела на пляшущие языки пламени и думала, уже далеко не впервые за этот день, чем сейчас занимается Малфой. Она видела его раньше на сдвоенном уроке зельеварения. Войдя в класс, он коротко признал её присутствие: встретился с ней взглядом и едва заметно кивнул. Вне их частных занятий они почти не общались, и именно о таких мелочах Гермиона почему-то думала слишком часто. Вернуться в реальность её заставил момент, когда Рон со стоном откинулся назад и устроил голову у неё на коленях, а Парвати тем временем снова заговорила. — Не переживай так, Рон. Я поговорю с ней и, может быть, узнаю, не захочет ли она ходить в паре со мной и Симусом, — сказала она, слегка покраснев. — На следующем походе в Хогсмид мы собираемся вместе выпить сливочного пива. — Правда? — удивилась Джинни. — Я и не знала, что тебе нравится Симус. Парвати пожала плечами. — Думаю, он очень славный. Он пригласил меня… ну, я и согласилась. Затем она перевела взгляд на Гермиону и чуть приподняла бровь. — Гермиона, вообще-то я хотела поговорить с тобой об этом ещё раньше… Ты знаешь, что он, эм… говорил о тебе? Гермиона слегка выпрямилась, а Рон тут же повернулся к ней. — В каком смысле? — спросила она. — Несколько недель назад он был на меня немного зол, но с тех пор ничего не говорил. Парвати обвела взглядом их небольшую компанию и снова посмотрела на Гермиону. — Ну, он сказал, что ты защищаешь Драко Малфоя и что видел, как вы вместе выходили из библиотеки. Вы что, правда проводите время вместе? Гермиона почувствовала, как её взгляд стал жёстче, пока она обдумывала ответ. — Я бы не назвала это «проводить время вместе», — наконец сказала она. — Я занимаюсь с ним дополнительно, чтобы он сдал ЖАБА. Новость явно не слишком шокировала Парвати; скорее, вызвала любопытство. — Правда? Не думала, что ты захочешь ему помогать… после всего, что было. Она посмотрела сначала на Рона, потом на Гарри, словно ожидая, что они тоже вмешаются в разговор. Гермиона пожала одним плечом, стараясь говорить непринуждённо. — Не думаю, что обязана перед кем-либо оправдывать свои поступки. Но если у Симуса есть ко мне претензии, он вполне может высказать их мне в лицо, а не обсуждать меня за спиной. — Справедливо. И да, он говорил не слишком красиво, — прямо сказала Парвати, опираясь на руки. — Но как человек, который видел, как Люциус Малфой применил к моей сестре Круциатус, могу уверенно сказать: я не поклонница этого семейства. Брови Гермионы взлетели вверх. Она этого не знала. — Мне очень жаль, Пав… Это, должно быть, было ужасно, — она подалась вперёд в кресле. — Но дети не должны отвечать за грехи своих родителей… — Да, я знаю, — перебила Парвати, и её голос снова прозвучал слишком холодно для такого разговора. — Но я также знаю, что Драко стоял рядом и позволил этому случиться. А потом в конце снова вернулся на сторону Волдеморта. Я никогда не смогу его простить. И я слышала слухи о том, что он сделал тебе, и вам всем… Парвати обвела взглядом остальных и вновь посмотрела на Гермиону. — Поэтому мне трудно понять, как ты можешь относиться к нему настолько… спокойно. Гермиона перевела взгляд на Гарри и Джинни. Оба смотрели на неё серьёзно и молча. Когда её глаза встретились с глазами Джинни, она ясно увидела в них сочувствие. Джинни куда лучше остальных знала, сколько времени Гермиона проводила с Малфоем. Сглотнув, Гермиона снова посмотрела на Парвати. — Я понимаю тебя, Пав. Правда понимаю. Но и ты, и Симус смотрите на всё только с одной стороны — со своей собственной. Парвати заинтересованно наклонила голову. — Я… не стану говорить за Малфоя, но попрошу тебя задуматься о том, в какой ситуации он оказался и какой выбор у него был. Буквально: подчиниться или умереть, — тихо сказала Гермиона. — Ты не обязана со мной соглашаться. Но если хочешь понять, почему я ему помогаю… то одна из причин в том, что я искренне считаю его жертвой эгоизма и амбиций собственного отца и других взрослых людей. Парвати снова выпрямилась и, похоже, всерьёз задумалась над её словами. Никто ничего не говорил. Повисла долгая, тягучая тишина. Наконец её нарушил Гарри. — Малфой заплатил за свои поступки многими способами, и, думаю, Гермиона права, — сказал он. Она резко повернула голову к нему и неожиданно почувствовала благодарность. — Он тоже был жертвой войны. Просто иначе, чем мы. А теперь, когда война закончилась… он всё ещё остаётся жертвой.

***

Во вторник вечером Драко пришёл на дополнительное занятие по зельеварению заранее и устроился за партой в дальнем конце пустого класса. Он смотрел на небольшой свиток пергамента, а его мысли были такими же пустыми, как и чистый лист перед ним. Вот уже несколько дней Драко пытался подобрать слова для письма отцу. С тех пор как Люциуса Малфоя увели после суда в Министерстве, он ни разу его не видел и не разговаривал с ним. От отца не пришло даже ни одного письма. И всякий раз, когда Драко думал об этом, в груди становилось тяжело. Ему давно хотелось написать хоть что-нибудь, но он совершенно не понимал, что именно хочет сказать. Злился ли он, грустил или, возможно, вообще ничего не чувствовал. Что бы это ни было, Драко хотел как-то выразить это. Но слова никак не приходили. Он вздохнул и наконец начал с того, что вывел имя отца. Перо неровно заскребло по верхнему краю страницы. Дорогой Люциус, Драко остановился и задумался. Стоит ли обращаться к нему по имени или назвать отцом, как он делал всегда? Он нахмурился, глядя на пергамент. В этот момент до класса донеслись шаги. Намного раньше, чем он ожидал. Драко резко выпрямился и поспешно потянулся за письмом. В спешке он случайно задел лист, и тот слетел со стола, закружился в воздухе и опустился на пол. Грейнджер вошла в класс как раз тогда, когда Драко поднялся на ноги. Он обернулся к ней. Она уверенно шагала вперёд, не поднимая глаз и возясь с застёжками своей сумки. Заметив пергамент у своих ног, она остановилась. Они одновременно наклонились, чтобы поднять его, но пальцы Грейнджер оказались быстрее. Она успела взглянуть на лист прежде, чем Драко выхватил бы его из её руки. В этот момент она подняла глаза, и их взгляды встретились. Драко был уверен, что она почувствовала и его злость, и его смущение, потому что Грейнджер тут же отдала письмо и выпрямилась, отступив на шаг. — Прости, — быстро сказала она. — Я не хотела… — Но всё равно сделала, — резко оборвал её Драко, отворачиваясь. — Снова суёшь нос не в своё дело. Он запихнул письмо в сумку и снова рухнул на стул, мрачно уставившись на стол. Сердце тяжело колотилось в груди, пока он гадал, что она теперь о нём думает. О нём, пишущем письмо своему отцу-пожирателю смерти… Позади послышался тихий вздох. Затем Грейнджер появилась в поле его зрения и села за парту перед ним. Драко стиснул зубы и продолжил смотреть на деревянную поверхность стола, пока она раскладывала свои вещи, доставая их из сумки. — Сегодня мы снова повторяем одно из экзаменационных зелий — очищающее раны. Иногда оно встречается на ЖАБА, так что я подумала, нам стоит… — Она осеклась, заметив, что Драко даже не поднял головы. Затем снова вздохнула. — Малфой, мне жаль, что я подняла твоё письмо. Но там ведь даже ничего не было написано. Драко поднял взгляд и смерил её холодным взглядом. Несколько секунд Грейнджер переводила глаза с одного его глаза на другой и выглядела неуверенной. Он не собирался ничего объяснять. Просто не мог. Драко не мог признаться, что не… ненавидит своего отца так, как, наверное, должен был. Так, как, скорее всего, считала бы правильным Грейнджер. Ему не нужны были ни её осуждение, ни её мнение на этот счёт. Когда он по-прежнему ничего не ответил, Грейнджер нервно прикусила нижнюю губу, затем опустила взгляд и сосредоточилась на книге для повторения, раскрытой у неё на коленях. Драко наблюдал за её ресницами, пока она глубоко вдыхала и продолжала: — Ладно… Тогда открой учебник, подготовь ингредиенты, и мы просто начнём. После этого Грейнджер отвернулась к столу, поспешно поворачиваясь к нему спиной. Ещё несколько мгновений Драко наблюдал за ней. Она достала из сумки домашнее задание, а затем подняла руки и собрала волосы в очередной небрежный пучок, закрепляя его на затылке. Внезапно до него снова донёсся свежий аромат жасмина. Губы Драко слегка приоткрылись. Грейнджер шумно выдохнула, наклонилась над своей работой и обмакнула перо в чернила. Драко почувствовал, как злость постепенно покидает его, а на её место приходит вина. Раздражённый этими резкими перепадами собственных эмоций, он поднялся со стула, подготовил котёл, а затем направился к шкафам с ингредиентами и начал собирать всё необходимое для зелья. Грейнджер бесшумно писала что-то перед ним, пока Драко подготавливал ингредиенты и тщательно следовал инструкции. Затянувшаяся тишина понемногу начинала действовать ему на нервы. Ему всё сильнее хотелось её нарушить и сказать Гермионе хоть что-нибудь. Но он сдержался и продолжил работать в молчании. Лишь когда Драко приступил к перемешиванию по схеме, Грейнджер наконец отложила перо и повернулась посмотреть, что он делает. Он поднял взгляд на неё в тот самый момент, когда она развернулась к нему. Вид у неё был немного отстранённый. Она наклонилась над котлом, наблюдая за зельем и за его рукой: три оборота против часовой стрелки, затем переход на движение по часовой. — При смене направления нужно делать плавный переход через центр, — сказала Грейнджер. Наконец она подняла глаза и встретилась с ним взглядом, после чего провела пальцем в воздухе между ними, рисуя нечто похожее на извилистую линию. — Когда меняешь направление, остановись в верхней точке, проведи через середину зелья лёгкую S-образную дугу, а потом начинай движение в противоположную сторону от дна котла. И наоборот. Она снова опустила взгляд и стала наблюдать за тем, как Драко перемешивает зелье. — Если движение будет недостаточно точным, — продолжила она, следя глазами за его рукой, — цвет получится светлее, чем нужно. Идеальное зелье должно быть довольно тёмного фиолетового оттенка. Драко кивнул и при следующей смене направления попытался исправить ошибку. — М-м-м, — протянула Грейнджер, наклоняясь чуть ближе к котлу, чтобы оценить цвет зелья. — Немного темнее, чем это… Затем она потянулась к нему, и прежде чем Драко успел понять, что происходит, её ладонь уже накрыла его руку, помогая направлять движения. Он пытался сосредоточиться на том, чему она его учила, но всё, что ему удавалось осознать, — это тепло её прикосновения, охватившее его руку, и то странное покалывание на коже, заставлявшее ощущать каждую секунду с мучительной ясностью. Грейнджер повторила то самое движение через центр зелья, о котором говорила раньше, помогла его руке сменить направление и тихо сказала: — Вот так. Примерно так. Потом она подняла глаза, и они встретились взглядами поверх сцепленных рук. У Драко перехватило дыхание. Они были так близко друг к другу, и между ними всё ещё сохранялось это прикосновение. Его сознание настолько отвыкло от мягкости, от прикосновений, которые не причиняли боли, что он совершенно не понимал, как реагировать на все эти моменты рядом с Грейнджер: на то, как она коснулась его лица в библиотеке, на тот странный хлопок ладонями и теперь на это… От этого ему было хорошо. И именно это пугало его больше всего. — Ладно, Грейнджер, я понял, — сказал Драко. В голосе прозвучал яд, порождённый внезапно участившимся сердцебиением и тревогой. — Убери от меня руки. Грейнджер тут же отдёрнула ладонь. Она выпрямилась на стуле и прижала руки к груди, но взгляд её по-прежнему не отрывался от него. У Драко всё оборвалось внутри, когда он заметил боль, промелькнувшую на её лице. Она несколько раз моргнула, словно пытаясь скрыть её, а затем снова отвернулась. Он не сводил взгляда с её затылка и нервно сглотнул, вдруг осознав, как ему не хватает тепла её ладони, ещё мгновение назад лежавшей на его руке. Драко определённо был идиотом. Его способность мыслить здраво, похоже, отправилась в отпуск. Он снова опустил взгляд на своё зелье, не в силах больше ни секунды смотреть на напряжённую линию её плеч. К тому времени как он закончил помешивать, зелье приобрело густой тёмно-фиолетовый оттенок. Драко как раз закупоривал флакон готовым составом, когда услышал раздражённый вздох Грейнджер. В следующую секунду она уже разворачивалась к нему на стуле, и на её лице вновь вспыхнуло это знакомое, яростное выражение. — Ладно, я понимаю, что ты злишься на меня из-за письма, — сказала Грейнджер, складывая руки на груди. — И это справедливо. Мне не следовало его читать. Но я также не думаю, что тебе нужно грубить мне. Я всего лишь пытаюсь помочь. Драко поставил флакон на стол, напряжённо двигая челюстью. Наконец он кивнул. — Ты права. Просто… это было личное. Он неловко вертел большим пальцем пробку флакона, не поднимая глаз. — Хорошо, — тихо ответила она и глубоко вдохнула. Драко посмотрел на неё. Теперь она разглядывала свои руки, лежавшие на коленях. Её пальцы нервно перебирали что-то, а большой и указательный пальцы бесконечно крутили тонкое золотое колечко на другом пальце. — Я… не умею плавать. Он почувствовал, как его рот сам собой приоткрылся от удивления, и тут же захлопнул его обратно. Несколько мгновений он просто не знал, что сказать. — Ты… не умеешь? Грейнджер покачала головой, по-прежнему избегая смотреть на него. — Тебя никогда не учили? Она одновременно пожала плечом и снова покачала головой. Драко заметил, как её щёки залил румянец, и вдруг сразу всё понял. Грейнджер намеренно открывалась перед ним, делилась чем-то очень личным… чтобы помочь ему забыть о том, что она увидела его письмо. Она, чёрт возьми, всё время пыталась ему помочь. Стиснув зубы, он вступил в привычную внутреннюю схватку с самим собой. Драко потребовалось немалое усилие, чтобы подавить очередной приступ раздражения — его обычную, почти автоматическую реакцию. И всё же, несмотря на эту борьбу, он услышал собственный голос: — Я… я не разговаривал с отцом с тех пор, как начался его суд. Даже не представляю, что можно написать ему в письме. Я уже несколько недель пытаюсь придумать хоть что-нибудь. Грейнджер удивлённо подняла глаза. Проведя языком по нижней губе, она задумалась над его откровением. — Я… эм… ездила с папой на зимнюю рыбалку, когда мне было четыре года, — тихо сказала она. — И провалилась под лёд. Драко нахмурился, внимательно слушая. — Я не могла найти путь обратно и… Это одно из самых первых и самых отчётливых воспоминаний моего детства — то время, которое я провела подо льдом. Она замолчала, судорожно вдохнула, и их взгляды встретились. — Я помню каждую секунду. Помню, каким ледяным была вода, настолько холодным, что кожу словно жгло огнём. Помню панику, которую впервые испытала в жизни. Помню, как лёгкие разрывались от нехватки воздуха. А потом это жжение, когда я вдохнула воду. С тех пор я боюсь воды и так и не научилась плавать. Она нервно крутила на пальце золотое кольцо. — Чёрт, Грейнджер, — только и смог выдавить Драко. От одной мысли о маленькой Грейнджер, барахтающейся в ледяной воде, обезумевшей от страха и отчаянно пытающейся вдохнуть, у него по коже ползли мурашки, а желудок болезненно сжимался. Он тяжело сглотнул. — А я… Я не презираю своего отца так сильно, как, наверное, должен. И не хочу, чтобы люди осуждали меня за это. Они долго смотрели друг на друга, и между ними будто зависли оба признания. Наконец Грейнджер просто кивнула и отвернулась, собирая свои вещи. Драко удивился, что она никак не прокомментировала его слова о Люциусе. И вместе с тем это оказалось невероятно освежающим. Потому что советы ему были не нужны — с этим он должен был разобраться сам. Но всё же было приятно… просто произнести это вслух. Когда они наконец собрались уходить, Грейнджер подняла подписанный флакончик с его зельем и внимательно посмотрела на цвет содержимого, прежде чем повернуться к нему. — Идеально, — сказала она. А затем, явно пытаясь скрыть улыбку, подняла к нему руку. Драко закатил глаза, но на этот раз не колебался ни секунды и ответил на её жест куда более уверенным и энергичным хлопком ладоней, чем в прошлый раз.

***

Малфой уже сидел на широком подоконнике, когда Гермиона, пребывавшая в облике Осени, нашла его вскоре после полуночи. Он смотрел в окно, погружённый в свои мысли. Она запрыгнула рядом и тихонько издала звук, заставив его повернуть голову и посмотреть на неё сверху вниз. — Привет, — пробормотал он и протянул руку, разжав пальцы. Гермиона подошла ближе, и, когда оказалась достаточно близко, Малфой мягко провёл пальцами по её мордочке, а затем слегка почесал её за ухом. — Сегодня мне как-то тесно в четырёх стенах, — сказал он, не сводя с неё глаз. — Подумал, может, прогуляемся вместо того, чтобы сидеть здесь. Малфой поднялся с подоконника и подождал, пока она тоже спрыгнет на пол, прежде чем двинуться дальше. Гермиона не знала, куда именно он направляется, но молча шла рядом, пока он быстро пересекал тёмные коридоры, спускался по лестницам и сворачивал за углы. Всю дорогу Малфой молчал, засунув руки в карманы. Когда они проходили через вестибюль, Гермиону внезапно пронзило ощущение опасности. По позвоночнику словно пробежал холодок, и всё её существо мгновенно насторожилось. Она замерла на месте, и из её пасти вырвалось шипение. Малфой тут же остановился и обернулся. Гермиона повернула голову в сторону едва различимых шагов, доносившихся с лестницы справа. Спустя мгновение Малфой тоже их услышал. — Блядь, — процедил он сквозь зубы и вытащил палочку. Пятясь к стене, он бесшумно наложил на себя дезиллюминационное заклинание, и его фигура почти растворилась в воздухе. Гермиона по-прежнему отчётливо видела его по тепловому следу и заметила, как он протянул к ней обе руки. Она тут же подошла. Малфой обхватил её за талию, поднял и прижал к груди, после чего присел на корточки у стены вестибюля. Гермиона почувствовала, как действие его заклинания растекается и по её маленькому телу, окутывая её той же невидимостью. Прошло несколько напряжённых секунд, прежде чем из-за угла показались две фигуры и быстрым шагом направились через зал. Одного из них Гермиона узнала сразу. Того самого мальчишку, которого она недавно подвергла Конфундусу. Атертон, как называл его Малфой. Второго она не знала. Насколько помнила Гермиона, это был переведённый ученик из Дурмстранга. — ...он всегда уходит примерно в это время, я видел, как он сваливал каждую ночь на этой неделе, — раздражённо говорил Атертон. — И что, по-твоему, он делает? — спросил второй с тяжёлым немецким акцентом. — Не знаю, — огрызнулся Атертон. — Поэтому мы и собираемся его найти. — Но зачем? — Чтобы преподать этому жалкому ублюдку урок. Его голос начал удаляться, когда они стали подниматься по Большой лестнице. — Ты же знаешь, что его отец сделал с моим... Пора уже ему за это расплатиться... Гермиона чувствовала, каким напряжённым и неподвижным стало тело Малфоя, прижатое к её собственному, пока мальчики не скрылись из виду. Их голоса становились всё тише и тише, пока не превратились в неразборчивый гул. Тяжело вздохнув, он осторожно поставил её на пол и выпрямился. Взгляд Малфоя был прикован к лестнице, где исчезли мальчишки, и когда действие дезиллюминационного заклинания окончательно рассеялось, Гермиона увидела напряжённость его лица и растерянность в глазах. Спустя мгновение он отвернулся и снова направился к главным дверям Хогвартса. Гермиона колебалась лишь секунду. Она оглянулась на лестницу, чувствуя, как где-то глубоко внутри закипает глухая злость. Атертон пытался наказать Малфоя за то, что сделал его отец? Для неё это казалось совершенно бессмысленным. Эта жажда мести никак не укладывалась у неё в голове. Вскоре они уже шли бок о бок вдоль границы школьных угодий, рядом с Запретным лесом. Ночь стояла ясная; луна и звёзды заливали всё вокруг мягким серебристым сиянием, а лёгкий ветерок был прохладным, но ласковым. Малфой молчал. Задумчивый и погружённый в свои мысли. Они миновали старую хижину Хагрида. Маленький домик пустовал с тех пор, как после войны тот ушёл из Хогвартса и начал путешествовать вместе с Олимпией Максим. Гермионе ужасно не хватало его присутствия, особенно теперь, когда она снова была в Хогвартсе без него. Но она знала, что Хагрид счастлив. В своём последнем письме он даже намекнул, что скоро собирается сделать Олимпие предложение. Когда они добрались до берега Чёрного озера, Малфой наконец остановился и посмотрел на гладь воды, безупречно отражавшую чистое ночное небо во всей его красоте. Он опустился на травянистый склон, а Гермиона устроилась рядом. Она взглянула на него и заметила, как напряжённо сведены его брови. Затем он лёг на спину и устремил взгляд к звёздам. Она услышала его глубокий, дрожащий вздох и вдруг вспомнила, как он рассказывал ей о своей матери и о том, как они вместе наблюдали за звёздами. Сердце болезненно сжалось от сочувствия. — Осень, — тихо произнёс Малфой и похлопал себя по груди. Гермиона замерла на одно короткое мгновение, а затем забралась к нему на грудь и устроилась поудобнее. Его руки поднялись и легли ей на спину. Он был таким тёплым, таким надёжным, таким... Гермиона почувствовала, как закрываются её глаза. Она слишком сильно наслаждалась этой близостью, которую он ей дарил. Не ей... Осени. — Знаю, ты этого не поймёшь, — тихо произнёс он, и его голос глухо отозвался вибрацией в груди. — Но я должен сказать, как я тебе благодарен. Ты и... ну, Грейнджер — единственные светлые пятна в моей жизни сейчас. Единственные, рядом с кем я чувствую что-то помимо боли и пустоты. Я жду встречи с тобой. Жду встречи с ней... И это... это так странно приятно — впервые за долгое время чего-то ждать. Это признание обрушилось на Гермиону таким потрясением, такой сокрушительной волной чувств, что она едва не потеряла контроль над собой и не приняла человеческий облик. Она ощутила этот зов, это мучительное искажение тела, натяжение самой своей сущности, словно ткань её существования разрывалась между двумя формами. В последний момент Гермионе удалось взять себя в руки и сохранить облик анимага, но сердце бешено колотилось, а глаза наполнились слезами. И в тот миг, лёжа на его тёплой груди под звёздным небом, укрытая его объятиями и согретая его прекрасными словами, Гермиона поняла, что её время в роли Осени подходит к концу. Она больше не могла продолжать этот обман. Скоро Гермионе предстояло сделать собственное признание. И очень скоро.