Эффект Анимагии

Гермиона не выходила из своей спальни все выходные. Даже Джинни не удалось выманить её из комнаты. К вечеру субботы она перестала пытаться и вместо этого просто приносила Гермионе еду и рассказывала, что происходит в замке. Как оказалось, именно профессор Флитвик нашёл способ снять плакаты. Вечером в субботу Джинни подтвердила, что их наконец убрали. Но было уже слишком поздно. Все видели, как Драко целовал Гермиону. Видели, как она отчаянно цеплялась за него, и отчаяние это было написано у неё на лице так ясно, что не заметить его было невозможно. В субботу вечером Минерва навестила Гермиону в её комнате, и между ними состоялся довольно неловкий разговор о попытке травли. Гермиона сказала директрисе, что не знает, кто сделал тот снимок, потому что действительно не знала. У неё были лишь подозрения. За весь разговор Минерва ни разу не дала понять, что испытывает к ней отвращение, однако закончила беседу мягким предостережением. — Гермиона, в глазах волшебного мира ты уже взрослая. Ты сама отвечаешь за свой выбор. Если вы с мистером Малфоем решите быть вместе, последствия будут. Этого, боюсь, не избежать. Но пока рядом с тобой остаются друзья и люди, которым ты небезразлична, ты сумеешь через всё это пройти. Лёжа без сна, Гермиона снова и снова прокручивала в голове слова Минервы. Проблема заключалась в том, что ни она, ни Драко не выбирали друг друга. Гермиона сама задушила эту возможность ещё до того, как у неё появился хоть малейший шанс стать реальностью. И теперь разгребать последствия ей предстояло одной. Почти всё воскресенье рядом с ней просидела Джинни. Из остальных Гермиона видела только Парвати. В субботу вечером, когда та ложилась спать, она вообще сделала вид, что Гермионы не существует. А утром в воскресенье всё же спросила, всё ли с ней в порядке, но таким сухим, почти отрывистым тоном, будто сама не слишком хотела слышать ответ. Гермиона честно сказала, что ни черта не в порядке. Парвати даже не ответила. Выражение её лица говорило красноречивее любых слов: «Ну а чего ты, собственно, ожидала?» По словам Джинни, Рон «ведёт себя как полный мудак», зато «Гарри, кажется, относится ко всему с пониманием. По-моему, он просто хочет поговорить с тобой…» Но Гермиона упорно отказывалась выходить из комнаты. Так продолжалось до утра понедельника, пока Джинни не встала возле её кровати, скрестив руки на груди, предварительно одним резким движением распахнув полог её кровати с балдахином. — Так, Гермиона, — сказала Джинни и, не обращая внимания на её недовольное мычание, стянула с неё одеяло. — Хватит себя жалеть. Пока ты прячешь голову в песок, люди будут и дальше чесать языками и вести себя как законченные козлы. Сегодня ты идёшь на занятия. Пятницу ты уже пропустила. Гермиона тяжело вздохнула. Она никогда прежде не чувствовала себя так. Будто единственное, чего ей хотелось, — натянуть одеяло обратно на голову и отгородиться от всего мира, втайне надеясь, что мир ответит ей тем же и оставит её в покое. — Ну же, Миона, — уже мягче сказала Джинни. — Одевайся, а потом спустимся на завтрак. Жду тебя через десять минут. Джинни вышла. Гермиона села на кровати и медленно обвела взглядом спальню, почти ничего не замечая вокруг. Она понимала: пора снова взять себя в руки и вернуться к привычному ритму. Чего бы ни добивался тот, кто развесил по всему замку её самые личные моменты, Гермиона не позволит этому сломать себя. Она всегда была сильнее. Гермиона поднялась с кровати и оделась. Казалось, она двигалась не сквозь воздух, а сквозь густую вязкую массу, и каждое движение требовало от неё куда больших усилий, чем должно было. Она долго стояла, сжимая дверную ручку спальни, глубоко вдыхая и мысленно покрывая себя невидимой бронёй. Она заставляла себя поверить, что выдержит всё, что ждёт её впереди. Гермиона спустилась по лестнице в гостиную факультета. К счастью, там почти никого не было. Джинни ждала её на диване и, едва Гермиона появилась, тут же вскочила с широкой улыбкой. У потухшего камина сидели несколько второкурсников, а в углу комнаты одинокий пятикурсник читал книгу. — Гарри и Рон уже ушли, — объяснила Джинни. — Но они надеются, что ты встретишься с ними в Большом зале. Гермиона нахмурилась. — Даже Рон? Джинни тихо вздохнула. — Рон сейчас… ведёт себя немного непросто. Но только потому, что ты ему очень дорога. Ему просто нужно время, чтобы всё понять. А понять он сможет только тогда, когда ты всё им объяснишь. Так же, как объяснила мне. Гермиона внимательно посмотрела на неё. — Ты… То есть… ты правда понимаешь? Улыбка Джинни стала едва заметной, но такой тёплой, что от неё сразу становилось спокойнее. Она протянула руку. — Я знаю, каково это — любить, Гермиона. Любить. Неужели именно это она чувствовала? Неужели она любила Драко Малфоя? Нахлынувшая волна чувств, сладкое замирание где-то под рёбрами и болезненное сжатие сердца почти безоговорочно отвечали: да. И лишь разум отчаянно сопротивлялся, твердя, что этого не может быть, словно пытался защитить её от правды, которую она пока не была готова принять. Она тихо вздохнула и взяла Джинни за руку. Вместе они вышли из гостиной. Глаза Гермионы лихорадочно метались по сторонам, словно она ожидала снова увидеть на стенах фотографии, где они с Драко. Но вокруг были лишь привычные каменные стены, увешанные портретами. До Большого зала они дошли почти в полном молчании. Всю дорогу Гермиона была напряжена как струна, хотя присутствие Джинни рядом немного успокаивало. Лишь один человек одарил её взглядом, полным откровенного презрения. Большинство же бросало на неё украдкой любопытные взгляды. Гермиона не сомневалась, что сейчас она была самой обсуждаемой ведьмой во всей школе, главным объектом всех сплетен. От одной этой мысли её передёрнуло. Но всё пошло наперекосяк в тот миг, когда она переступила порог Большого зала. В тот миг, когда ей отчаянно захотелось никогда не выходить из своей спальни. Стоило ей войти, как разговоры оборвались так резко, что Гермионе на секунду показалось, будто кто-то наложил на зал заклятие тишины. Повсюду ученики тихо толкали друг друга локтями, головы одна за другой поворачивались в её сторону, и десятки глаз были устремлены только на неё. Она замерла, успев сделать всего несколько шагов. Такое внимание вызывало чувство, к которому она совершенно не привыкла. После войны ей, к сожалению, пришлось свыкнуться со взглядами, полными восхищения и почтения. Но эти взгляды… Нет, к таким взглядам Гермиона была не готова. Её захлестнула тревога, когда она встретилась глазами с людьми, в чьих лицах читались презрение и недоверие. Дыхание застряло где-то в груди, и она начала судорожно хватать воздух короткими, неровными вдохами. Джинни крепко держала её под локоть, мягко пытаясь увести дальше, к гриффиндорскому столу, но Гермиона словно приросла к месту, парализованная страхом перед тем, что ждало её в этом зале. Разум отчаянно кричал не делать этого. И всё же Гермиона посмотрела. Посмотрела в сторону слизеринского стола. И увидела его. Сердце сбилось с ритма, и ей показалось, что, встретившись с его серыми глазами, оно и вовсе остановилось. Драко сидел между Тео и Пэнси. Спина его была безупречно прямой, взгляд был прикован к ней, стоявшей у самого входа. На лице не дрогнул ни единый мускул. Это выражение мгновенно отбросило Гермиону в самое начало учебного года. Он ничем не показывал, что между ними вообще когда-либо что-то было. Лишь его серые глаза неотрывно удерживали её взгляд. Гермиона всё ещё смотрела на Драко и успела заметить, как его глаза едва заметно расширились, когда рядом Джинни резко втянула воздух и вскрикнула. В следующую секунду в Гермиону врезалось что-то холодное и мокрое, окатив ей лицо и грудь. Она вскрикнула и, пошатнувшись, отступила на шаг, резко обернувшись и часто заморгав, пытаясь смыть с глаз густую липкую жидкость. Перед ней стоял незнакомый шестикурсник из Когтеврана с пустым кувшином в руках и смотрел на Гермиону так, словно это она лично разрушила ему жизнь. Гермиона судорожно вдохнула и опустила взгляд на себя. Белая рубашка и плиссированная юбка насквозь промокли от тыквенного сока. Ярко-оранжевая жидкость впитывалась в ткань, стекала по ногам, собиралась в носках и хлюпала в туфлях. — Чёрт, — пробормотала Джинни, крепче сжимая её за локоть и пытаясь развернуть Гермиону к себе. — Пойдём… Шестикурсник смерил Гермиону взглядом, полным ненависти. — Ты должна была стать одной из наших спасительниц, — процедил он сквозь зубы. — А вместо этого связалась с Пожирателем смерти, который убил мою младшую сестру и тётю, а мою мать, маглорождённую, запер в камере до самого конца войны. Как ты вообще могла?! Гермиона дрожащими губами втянула воздух. Парень резко отвернулся и зашагал прочь. Только тогда она заметила, что профессор Гиацинт и профессор Слизнорт уже спешат к ним вдоль ряда столов. Они что-то говорили, но её сознание было не в состоянии уловить ни единого слова. Она подняла руку и дрожащими пальцами провела по лицу, безуспешно пытаясь стереть тыквенный сок, пока глаза неожиданно не наполнились слезами. Рыдание подступило к самому горлу. Гермиона принялась бессмысленно стряхивать сок с испорченной рубашки, а затем, почти машинально, снова посмотрела в сторону слизеринского стола. По привычке. Потому что ей отчаянно хотелось найти утешение у… Драко уже стоял. Он смотрел прямо на неё. Но его лицо оставалось совершенно пустым. Ни боли. Ни тревоги. Ни капли сочувствия. Гермионе показалось, что её сердце снова треснуло, рассыпаясь на осколки. Она с усилием отвела взгляд, вырвалась из рук Джинни и бросилась прочь из Большого зала. Позади почти сразу раздался топот. Она вихрем взлетела по нескольким лестничным пролётам и лишь на четвёртом этаже поняла, что за ней бегут сразу несколько человек. И что её окликает вовсе не Джинни, умоляя остановиться. Гермиона замерла на верхней ступеньке и обернулась. Гарри тяжело дышал, догнав её. Подойдя ближе, он молча взял её за руку и крепко сжал ладонь, стараясь хоть как-то поддержать. Рон оказался рядом всего мгновением позже. — Ты в порядке? — спросил Гарри. — Этот придурок совсем охренел, — пробормотал Рон, хотя по его лицу было видно, что вся эта история и его самого выбила из колеи. Гермиона лишь покачала головой. Слова не шли. Холодный тыквенный сок, пропитавший одежду, пробирал её до костей, и она невольно дрожала. Нижняя губа задрожала ещё сильнее, и слёзы наконец хлынули. Не обращая никакого внимания на липкий беспорядок, Гарри притянул её к себе и крепко обнял. Рон на секунду замешкался, но затем тоже шагнул вперёд, обнимая их обоих. И тогда Гермиона разрыдалась ещё сильнее.

***

Выходные у Драко выдались отвратительными. Её внезапное исчезновение из его жизни ощущалось буквально во всём. За все выходные он ни разу не увидел её даже в Большом зале во время еды. Вопреки самому себе, Драко отчаянно хотел хотя бы мельком её заметить, поймать хоть один взгляд ореховых глаз, увидеть хотя бы отблеск густых каштановых кудрей. Хотя бы на миг унять ту нестерпимую боль, что сжимала грудь. Но дело было не только в её исчезновении. После тех фотографий всё перевернулось с ног на голову, и люди вдруг начали относиться к нему совершенно иначе. К тем самым фотографиям, которые Драко обнаружил в субботу утром, когда Тео едва ли не ткнул его в одну из них носом. Драко как раз вышел из спальни, по привычке шагая с опущенной головой и глядя себе под ноги. Он не мог в это поверить. Мгновение, которое было таким сокровенным, таким наполненным чувствами, теперь оказалось выставлено напоказ всему замку. Драко целую минуту молча смотрел на снимок, снова и снова наблюдая, как зацикленное изображение показывает, как он целует Грейнджер. Казалось, он и там не мог отвести от неё глаз. Её щёки, исчерченные дорожками слёз. Распахнутые, беззащитные глаза. Пальцы, судорожно вцепившиеся в его джемпер так крепко, что костяшки побелели. Лишь с огромным трудом заставив себя отвернуться, он наконец заметил, что в гостиной Слизерина творится настоящий переполох. Его засыпали вопросами, кто-то хлопал по плечу, проходя мимо. Другие отпускали мерзкие шуточки о том, что ему удалось «захомутать Золотую Девочку», и интересовались, видел ли он уже её трусики. Каждому из них Драко с удовольствием врезал бы. Во всём остальном замке мнения разделились. Когда он шёл по коридорам или молча сидел в Большом зале, одни по-прежнему смотрели на него с презрением, несколько человек выкрикивали вслед: «Отвали от Гермионы Грейнджер!», а остальные лишь перешёптывались и бросали на него любопытные взгляды. Теперь эти взгляды и шёпот отличались от тех, к которым Драко привык. В них больше не было ни злорадства, ни насмешки, ни омерзения. Только спокойное, почти безмятежное любопытство и неподдельный интерес. Потому что военного преступника увидели целующим Героиню войны. И теперь все гадали, почему именно он, что такого сделал Драко, чтобы заслужить подобное. Сам он этого не знал, так что сильно сомневался, что кто-то другой сумеет найти ответ. На фоне всей этой истерии вокруг фотографий Драко едва ли вообще замечал, как по гостиной Слизерина шныряет Атертон. Он почти не удостаивал этого ублюдка взглядом. Мысли были заняты совсем другим, и, по крайней мере пока, Атертон его не трогал. Конечно, нельзя было исключать, что именно он сделал тот снимок. Но с тем же успехом это мог оказаться кто угодно. К утру понедельника перешёптывания и пристальные взгляды никуда не исчезли. В Большом зале они преследовали его так же настойчиво. Но Драко сидел между Тео и Пэнси, словно за живым щитом, машинально разламывая тост на крошечные кусочки и почти ничего не ел. В Большом зале внезапно воцарилась тишина. Драко вскинул голову, когда по позвоночнику пробежал холодок тревожного предчувствия, и перевёл взгляд на двери, ведущие в вестибюль. Там стояла Грейнджер. Неподвижная, напряжённая как струна. В её лице застыл страх, почти шок, когда едва ли не весь зал одновременно повернулся в её сторону. Драко до боли стиснул зубы, заметив, как от всеобщего внимания её грудь начала часто вздыматься, дыхание стало быстрым и рваным. Потом она посмотрела на него. Этот взгляд проник ему прямо в душу. В нём было столько надлома, столько безмолвной мольбы, что внутри будто что-то безжалостно разорвали. Драко лишь моргнул. Всё его тело словно окаменело. Кто-то уже шёл по проходу к Грейнджер. Он осознал это за мгновение до того, как всё случилось. Глаза сами распахнулись шире, сердце тяжело ударило о рёбра, будто пыталось вырваться наружу. Тыквенный сок ударил её прямо в лицо. Она вскрикнула от неожиданности и, пошатнувшись, отступила на шаг. Драко сам не понял, как оказался на ногах, не в силах поверить в происходящее. Ярко-оранжевая жидкость стекала по её лицу, пропитывала рубашку, брызгами разлетаясь по каменному полу. Грейнджер смотрела на мальчишку, стоявшего перед ней, и Драко видел, как её трясёт. Тот что-то сказал, но Драко не расслышал ни слова. Она не ответила. Парень развернулся и спокойно ушёл. Дрожащие руки поднялись к лицу. Она торопливо стирала липкий сок, потом опустила взгляд на испорченную рубашку и бессмысленно провела ладонями по мокрой ткани, словно ещё можно было всё исправить. Грейнджер подняла голову. Её ореховые глаза снова встретились с его. На её лице застыла такая страшная, такая бездонная печаль, что у Драко перехватило дыхание. Он уже не понимал, какое выражение сейчас у него самого, что делает его тело, пока он смотрел на неё. Лишь чувствовал, как по краям зрения сгущается тьма и как пальцы сами собой сжимаются в кулаки так сильно, что начинают болеть. Её лицо дрогнуло, смялось, и она, резко отвернувшись, бросилась прочь. Драко задержался лишь на миг, успев увидеть, как Поттер и Уизли сорвались с мест и выбежали из Большого зала вслед за ней. Потом он перешагнул через скамью и пошёл вперёд. Тьма затопила его взгляд, пока не осталась единственным, что он видел. Единственным, что он чувствовал.

***

Гермиона сидела на своей кровати, чистая, в свежей одежде. Смыть с себя все следы случившегося и переодеться оказалось до жути механическим, почти бессознательным действием. Гермиона отчаянно пыталась отключить чувства, запереть их где-то глубоко внутри, пока не наберётся сил разобраться с ними. Она не понимала, как Драко выдерживал всё это весь семестр, как вообще можно было жить, терпя подобное обращение. Мысль о том, через что ему приходилось проходить, лишь усиливала её боль. Гермионе до безумия хотелось переписать всю эту историю, ради них обоих. Вскоре дверь спальни тихо отворилась. Джинни вошла, осторожно прикрыла её за собой и, подойдя, села рядом с Гермионой. — Гарри и Рон ждут тебя внизу, — негромко сказала она. Гермиона кивнула. — Они… Я обещала, что скоро к ним выйду. Мне просто нужно было… прийти в себя. Она опустила взгляд на собственные пальцы, а Джинни тяжело вздохнула. — Всё будет хорошо, Гермиона, — мягко произнесла она. — Вся школа только что видела, как этому мудаку влепили неделю отработок за его выходку. Не думаю, что теперь кто-то ещё рискнёт вытворить нечто подобное. Гермиона покачала головой. — Это не имеет значения. — Ещё как имеет, — возразила Джинни, взяв её за руку и крепко сжав ладонь. — И потом... — Н-нет… не имеет, — дрогнувшим голосом перебила Гермиона, краем сознания понимая, что сейчас полностью отдаётся во власть эмоций. — Он… то, как он на меня посмотрел. Д-Драко больше не хочет иметь со мной ничего общего. Всё остальное неважно, если... — Гермиона, — остановила её Джинни, прерывая почти детскую вспышку отчаяния. — Малфой тоже получил отработки. Целых три вечера. Гермиона резко вскинула голову и встретилась с ней взглядом. — Что? Джинни молча кивнула, плотно сжав губы. — Да… После того как ты ушла, я осталась, чтобы… ну, сделать именно то, что Малфой сделал раньше меня. — Что он сделал? — едва слышно выдохнула Гермиона. — Отметелил того пацана так, что мало не показалось. Гермиона ошеломлённо уставилась на неё. — Драко его ударил? — О нет… — Джинни улыбнулась краешком губ, а в глазах вспыхнули озорные искорки. — Нет, Гермиона. «Ударил» — слишком мягко сказано. Он выбил из него всё дерьмо. По-моему, тот даже сознание потерял. Хотя с ним всё в порядке, — поспешно добавила она, заметив, как широко распахнулись глаза Гермионы. — Слагхорн уже через минуту привёл его в чувство и усадил, но никакие исцеляющие чары не смогут скрыть тот роскошный фингал. Гермиона не находила слов. В животе всё странно переворачивалось, словно там сплелись воедино печаль и радость. Сочетание было до нелепого противоестественным. Она и сама не понимала, имеет ли право испытывать хоть что-то похожее на счастье после такой вспышки насилия, но ничего не могла с собой поделать. — О... Джинни многозначительно посмотрела на неё и сказала: — Слушай, 'Миона, я знаю, Малфой отдалился от тебя, и, может, сейчас ему это действительно нужно. Но... я лишь хочу сказать, что за этот год ему пришлось хлебнуть столько дерьма... И, если не считать той истории, когда всё было на грани жизни и смерти с тем уёбком Атертоном, я ни разу не видела, чтобы он хоть пальцем пошевелил в ответ. Ни против кого. До сегодняшнего дня. Ради тебя. Гермиона глубоко вдохнула, чувствуя, как грудь расправляется сама собой. Она молча смотрела на Джинни, позволяя её словам осесть внутри. Джинни едва заметно улыбнулась. — Просто подумай об этом.

***

Гермиона поёрзала в глубоком, мягком кресле, чувствуя себя ужасно неловко рядом с двумя своими лучшими друзьями. Стоило ей наконец вернуться в гостиную, как Гарри сразу крепко её обнял, а вот Рон держался заметно отстранённее. Каждый раз, когда он смотрел на неё, его лицо оставалось непроницаемым. Она тихо вздохнула. — Мне очень жаль, что вы оба узнали обо всём именно так, через те фотографии. Должно быть, это был настоящий шок, — медленно произнесла Гермиона, машинально перебирая пальцами серебряный браслет на запястье. — Но прежде чем вы начнёте задавать вопросы, я хочу, чтобы вы поняли одну вещь. Я не жалею о своих… чувствах к Драко. Она подняла взгляд и по очереди посмотрела каждому в глаза. — Когда? — тут же спросил Рон. Гермиона задумалась. Она не смогла бы назвать ни точный день, ни какое-то определённое мгновение, когда её чувства начали меняться. Поэтому вместо того, чтобы пытаться отыскать эту неуловимую точку отсчёта, решила начать с самого начала. — Гарри, — сказала она, повернувшись к нему, — помнишь ту ночь в первую неделю учебного года, когда я пошла искать Драко в астрономическом крыле? Гарри слегка нахмурился, вспоминая тот вечер в гостиной. Он тогда стоял с Картой Мародёров и наблюдал, как Драко замер у входа в Астрономическую башню. Гарри кивнул. Гермиона глубоко вдохнула. — Если не считать нескольких ночей, когда я болела, с тех пор я возвращалась туда каждую ночь. Чтобы встретиться с ним. Зелёные глаза Гарри широко распахнулись. — Ты… каждую ночь? Гермиона кивнула и перевела взгляд на Рона. Его брови были сурово сведены, а губы сжались в мрачную линию. — Он… уже тогда понял, что это была ты? В облике анимага? — Нет, — устало ответила Гермиона, слегка покачав головой. — Нет, Гарри… он не знал, что это я. Несколько недель он был уверен, что я просто кошка. Только позавчера всё выяснилось. Он узнал правду и очень… тяжело это воспринял. Рон резко втянул воздух. — Он сделал тебе больно? Гермиона успела нахмуриться прежде, чем смогла сдержаться. — Конечно нет, Рон. Ты совершенно его не знаешь. Рон тут же ответил ей таким же сердитым взглядом. — Зато я знаю, что сегодня в Большом зале он чуть не забил до полусмерти того когтевранца. Так что, по-моему, предположение было не таким уж безумным. Гермиона поникла. — Я... нет, Рон, он не причинял мне боли. Это я сделала ему больно, притворяясь той, кем не была. Мы виделись почти каждый день, занимались вместе, и за это время очень сблизились. А потом он узнал, что я анимаг... и что каждую ночь тоже проводила рядом с ним, только в другом облике... Она осеклась и тяжело вздохнула, пытаясь справиться с комом, подступившим к горлу. Нет. Она не заплачет. — В общем... он ясно дал понять, что больше не хочет иметь со мной ничего общего. — То есть вы больше не вместе? — спросил Рон. Гарри бросил на него укоризненный взгляд, затем снова посмотрел на Гермиону. — Мне очень жаль, Гермиона... Ты в порядке? Она покачала головой. — Если честно? Нет... Наверное, я просто хотела бы всё сделать иначе. Она опустила взгляд на собственные руки, прежде чем заставила себя произнести то, что так долго не решалась сказать вслух. — Он мне очень дорог. — Прости, Миона, — тихо сказал Рон, — но... как? Гермиона устало вздохнула. — Я не хочу сейчас об этом говорить, Рон. Просто... пожалуйста, постарайся понять: Драко совсем не такой, каким ты его считаешь. Может, когда-то и был, но сейчас он... другой. Он хороший человек. Она не поднимала глаз, лишь услышала, как Рон шумно выдохнул. Больше он ничего не сказал. Этого молчаливого согласия не давить на неё Гермионе пока было достаточно. К этому разговору они больше не возвращались, но весь остаток дня их принятие проявлялось в другом. Они буквально не отходили от неё ни на шаг, даже Джинни, и без колебаний осаживали каждого, кто бросал на Гермиону хоть сколько-нибудь злой или презрительный взгляд. Даже Рон не сдержался и разразился отборной бранью в адрес компании третьекурсников, которые захихикали и начали перешёптываться, прикрывая рты ладонями, когда Гермиона проходила мимо них по дороге на урок. Несмотря ни на что, рядом с друзьями и окружённая их любовью Гермиона почувствовала себя немного легче. Но редкие вспышки белокурых волос и серых глаз в течение дня били по ней не хуже пощёчин. Особенно потому, что Драко всем своим видом показывал, будто её попросту не существует. Она заставляла себя просто дышать, снова и снова напоминая себе обо всём, что у неё ещё осталось. Ведь когда-то Гермиона жила совершенно спокойно и без Драко. Значит, сможет научиться этому снова. Правда?

***

В следующие несколько дней Драко поставил перед собой одну-единственную задачу: превратить Гермиону Грейнджер в собственном сознании в бесцветный, серый снимок, заставить исчезнуть все эти гипнотические, яркие, прекрасные краски, которыми она неизменно вспыхивала в его мыслях. Задача оказалась титанической, особенно потому, что Грейнджер словно преследовала его повсюду. Он и не подозревал, сколько у них общих занятий, пока отчаянно не попытался выкинуть её из головы. Ещё хуже всё делало то, как теперь обращались с Грейнджер. Совсем недавно Золотую Девочку окружали уважением, едва ли не благоговением, но теперь она словно рухнула с пьедестала. Взгляды и шёпот не прекращались ни на минуту, а если в том же кабинете оказывался Драко, становилось только хуже. Самого же Драко, казалось, почти перестали трогать. И это было до отвратительного, до бешенства нелепо. Всё перевернулось с ног на голову: хотя на той фотографии целовались они оба, обращались с ними так, будто виновата была только она. Его словно хвалили за случившееся, а её выставляли последней дрянью. Что это говорило о равенстве, он не знал, но ненавидел каждую секунду этого безобразия. И Драко без колебаний принял бы на себя всё то дерьмо, которым сейчас осыпали Гермиону. Более того, он бы ещё попросил добавить, если бы это заставило всех оставить её в покое. Но он не был настолько наивен, чтобы верить, будто всё так просто. Драко прекрасно понимал: стоит ему открыть рот или хоть что-нибудь сделать, и костёр сплетен вспыхнет ещё ярче. Именно так уже произошло после того, как в понедельник он до кровавых соплей избил того когтевранца. Из-за всего этого становилось почти невозможно не думать о ней. Почти невозможно забыть её. Но он справлялся. Справлялся. Правда справлялся. В четверг утром он снова сидел на чарах и вполуха слушал монотонный голос Флитвика. Именно на этом уроке сосредоточиться было особенно трудно: раз за разом в памяти всплывало, как он прижал Грейнджер к письменному столу и впился в её губы. Когда это воспоминание с пугающей отчётливостью нахлынуло уже в пятый раз, Драко с силой вдавил костяшки пальцев в глаза и мысленно обрушился на себя с яростной бранью. По крайней мере, ему удалось не смотреть на её затылок. Она сидела впереди, зажатая между Уизли и Поттером. Рассеянно царапая ногтем крышку парты и делая вид, будто слушает лекцию, Драко вдруг услышал её короткий, испуганный вздох. Он узнал Гермиону мгновенно, едва звук достиг его ушей. Голова сама собой вскинулась именно в тот момент, когда Грейнджер резко вскочила. Металлические ножки стула с противным скрежетом проехались по полу, а сама она, пошатнувшись, отступила на шаг от своей парты. Драко застыл, чувствуя, как сердце подкатило к самому горлу. Поттер взглянул на неё и медленно поднялся следом, а Уизли вскочил ещё быстрее и схватил Гермиону за запястье. — Мисс Грейнджер? — тоненько пискнул профессор Флитвик, которого прервали посреди объяснения. — Что?.. — Но тут профессор перевёл взгляд на её парту со своего привычного возвышения — стопки книг, на которой стоял, — и его лицо вмиг изменилось. — Ох... Боже мой... Поттер обвёл взглядом класс. За круглыми очками его глаза полыхали яростью. Взгляд остановился на Драко, и по лицу Поттера на миг скользнула тень печали, но уже в следующую секунду он перевёл глаза дальше, пронзая остальных учеников тяжёлым, беспощадным взглядом. — Кто это сделал? — гневно спросил Поттер. Тем временем Грейнджер отступила ещё на шаг от своей парты, пока не упёрлась бёдрами в край стоявшей позади, и дальше отступать ей уже было некуда. Драко чувствовал, как бешено колотится сердце. Он понимал, что не может не посмотреть. Он должен был узнать. Медленно поднявшись, он вытянулся настолько, чтобы увидеть верхнюю часть парты Грейнджер, когда Поттер слегка сдвинулся в сторону. По деревянной поверхности алыми светящимися буквами были выведены слова, нанесённые магией. ШЛЮХА МАЛФОЯ Всё его тело свело от ярости. Взгляды метались от Драко к Золотому трио и обратно. Все трое уже стояли. Драко не сводил с неё глаз. Грейнджер повернулась к нему, и впервые за три дня их взгляды встретились. Стоило увидеть её испуганные карие глаза, прикованные к его лицу, как ему показалось, будто рассудок начинает рассыпаться на куски. Ради того, чтобы стереть это выражение с её лица, он без колебаний сжёг бы к чёртовой матери весь мир. Её взгляд дрогнул. Она первой отвернулась, схватила сумку, висевшую на спинке стула, и поспешно выбежала из класса. Поттер снова повернулся к Флитвику, который уже слез со своей стопки книг и, слегка покачиваясь, подошёл ближе. Он взмахнул палочкой, тихо произнёс несколько заклинаний, направив их на надпись, и наконец оскорбительные слова исчезли с поверхности парты. Поттер что-то невнятно пробормотал, поднял свои вещи и направился к выходу, но уже в дверях остановился и снова посмотрел на класс. — Если у кого-то проблемы с Гермионой, значит, проблемы у него и со мной, — тихо сказал Поттер, и в его голосе кипела такая ярость, что по спине пробегал холод. — Те, кто издевается над ней... простите, профессор... только за то, что она существует, за то, что она человек со своими чувствами, как и любой из вас, — жалкие, невежественные трусы. Я этого терпеть не собираюсь. Резко развернувшись, Поттер вышел вслед за Грейнджер. Драко медленно опустился обратно на место и только сейчас понял, что всё это время Тео держал его за руку выше локтя, настойчиво усаживая обратно и что-то тихо шепча ему. Он почти не слушал, как Флитвик распекал весь класс за столь отвратительное поведение. Никто так и не признался, поэтому всех оставили после урока переписывать наказание во время обеденного перерыва. Исключение сделали только для Уизли и Драко — их отпустили. Собрав свои вещи, Драко вышел из кабинета одновременно с Уизли. Кожу неприятно закололо от неловкости, когда оказалось, что они идут рядом по коридору в сторону Большого зала. Они молчали ещё какое-то время. На протяжении двух лестничных пролётов единственным звуком оставался глухой стук их шагов. В конце концов тишину нарушил Уизли. — Так что, Малфой… когда ты наконец её простишь? На последней ступеньке Драко сбился с шага. Уизли успел спуститься ещё на несколько ступеней, прежде чем понял, что тот остановился. Он обернулся и посмотрел наверх. — Прости, что? Уизли лишь закатил глаза. — Ладно, слушай. Не скажу, что я твой большой поклонник. Вряд ли это для тебя новость, — сказал он. Драко едва не фыркнул, но быстро понял, что смеяться тут совершенно не над чем. — Но ещё меньше мне нравится смотреть, как Гермиона убивается из-за всего этого. Убивается. Драко заставил себя не цепляться за это слово. — Послушай, Уизли… я не знаю, что именно ты слышал… — Гермиона рассказала нам почти всё, — перебил Уизли. Драко недовольно поморщился. — Как я и собирался сказать, я понятия не имею, что ты слышал, но мы с Грейнджер не вместе. И никогда не будем. Она… она оказалась совсем не той, кем я её считал. Она была всем. Она была целым миром. И одновременно — ничем. Эта мысль раскалывала ему душу. Теперь уже Уизли посмотрел на него с откровенной злостью. Он поднялся на две ступеньки, разделявшие их, чтобы оказаться с Драко лицом к лицу. — Наверное, мне стоило бы просто не вмешиваться. Может, тогда ты наконец, блядь, оставишь её в покое, — процедил он сквозь зубы. — Но Гермиона для меня важнее, чем моё мнение обо всей этой истории. А она любит тебя. Очень сильно. И, чёрт возьми, тебе невероятно повезло. Она один из лучших людей, которых я знаю. Если она решила, что ты настолько особенный, что стоит проводить с тобой столько времени, буквально отдавая тебе каждую свободную минуту, даже те часы, когда ей давно полагалось спать… если после этого ты всё ещё не понимаешь, каким идиотом себя выставляешь… тогда, может быть, ты просто безнадёжен. И ты её не заслуживаешь. Уизли отвернулся. Драко молча смотрел ему вслед, пока рыжий сердито спускался по оставшимся ступенькам. Уже снизу до него донеслось едва различимое бормотание: — Не заслуживаешь её, блядь… Тем вечером, после ужина, Драко сидел на своей кровати, держа на коленях раскрытое расписание подготовки к экзаменам. Слова Уизли весь день не давали ему покоя, преследуя его на каждом шагу. И Драко прекрасно понимал: Уизли был прав. Во многом. Он больше получаса неподвижно смотрел на страницу, потом наконец достал перо, обмакнул его в чёрные чернила и вывел: Гермиона — встретимся сегодня в полночь.