Лиловый.

      С того потрясающего для обоих вечера прошло почти три недели.       Разговоры шли естественно. Встречи по контракту сменялись прогулками, свиданиями и не всегда серьёзными, но забавными вопросами.       Чимин уже привык к тому, что Чонгук оказывался рядом, готовый поддержать и выслушать, и с каждым днём их связь становилась только крепче. Они делили и хорошие, и плохие моменты друг с другом. Их общение, ранее сдержанное и монотонное, теперь казалось ярким холстом на фоне былого серого полотна.       Каждый день привносил новые краски: звонкий смех, тёплые взгляды, лёгкие прикосновения, будто случайные, но такие желанные.       Чимин всё чаще ловил себя на мысли, что рядом с Чонгуком он чувствует себя живым — по-настоящему. А Чонгук и не пытался скрыть: для него Чимин уже был не просто омегой по контракту.       Сессии тоже переменились.       Если раньше они встречались по строго оговорённым дням, то теперь Чонгук искал любой повод, чтобы видеть Чимина чаще — а тот и не думал возражать. Их встречи стали раскованней, живее: в них больше не было холодной отчуждённости или скованности обязанностями. Только желание и азарт.       Иногда Чонгук нарочно нарушал правила: слишком жадно касался Чимина, позволял себе нежности, которые раньше были под запретом. И каждый раз Чимин останавливал его — властно, уверенно, с тем особенным блеском в глазах, от которого у альфы перехватывало дыхание.       Наказания были сладкими — напоминанием, кому он принадлежит. И, как мальчишка, виновато улыбаясь, Чонгук каждый раз искупал свою вину подарками: украшениями, новыми костюмами, ароматами, о которых Чимин только мечтал.       Омега больше не переживал о доходах — Гук сам позаботился об этом. Он оплачивал всё, что могло понадобиться Чимину: от дорогих ужинов до машины, от удобной мебели до самых мелких прихотей, и делал это так естественно, что Чимин больше не ощущал неловкости — напротив, он учился принимать заботу, как нечто само собой разумеющееся.       А главное — за всем этим стояла не только роскошь, но и тёплая, искренняя привязанность, которой уже невозможно было притворяться.       Они учили друг друга новому.       Чимин с удовольствием обучал Чонгука готовить — пусть сначала альфа держался растерянно, хватался то за нож, то за ложку, но в его глазах светился неподдельный азарт.       — Нет-нет, так тесто не раскатывают! — смеялся Чимин, забирая у него скалку, — Ты его не укатываешь в асфальт, Гуки.       — Я просто хочу, чтобы ты гордился моими стараниями! — с серьёзным видом отвечал Чонгук, в очередной раз попадая пальцем в муку вместо миски.       Чимин фыркал и щёлкал его по лбу.       — Гордиться я буду, если мы вообще доживём до момента, когда это будет съедобно.       На кухне стоял весёлый хаос: мука в волосах, томатный соус на футболках, и рассыпавшаяся паста на полу. Но обоим было всё равно — они смеялись, перехватывая руки друг друга, устраивали смешные «битвы» за половники и придумывали дурацкие законы кухни вроде: "Тот, кто уронит ложку — моет всю посуду!"       А когда в конце концов ароматное блюдо оказывалось на столе, Чонгук гордо заявлял:       — Это наш шедевр! Хотя шеф — конечно ты, Минни.       И Чимин, румяный и счастливый, улыбался шире обычного, чувствуя, как в груди распускается ещё один новый, тёплый цветок.       Они позволили себе тактильность.       Не ради контракта, не ради возбуждения, а ради собственных чувств. Их ладони часто находили друг друга, пальцы переплетались, расстояние неумолимо сокращалось, а губы, горящие в желании, нежно, словно с повинной, касались друг друга. Они целовались. Боги, как часто и как страстно это было!       Поцелуи от нежных переходили на изучающие, после — уступая дорогу страстным, влажным. Губы Чимина всё больше распухали, розовея под горячими прикосновениями, ведь Гук не желал отпускать его. А Чимин, словно только этого и жаждал, отвечал на каждый поцелуй с лёгким стоном, ощущая, как с каждой секундой растворяется в нём.       «Я доверяю ему», — пронеслось в голове, — «Я хочу его так, как не хотел никого.»       Он играл с языком альфы, забывая о времени, о мире вокруг, о том, кем они были прежде. Остался только Гук, его тепло, его дыхание, его ласковые пальцы на своей талии — и мир становился правильным.       Для Чонгука каждый поцелуй был словно глоток воздуха после долгого погружения под воду. Он жадно тянулся к Чимину, ловил его дыхание, его стоны, его готовность отвечать. В этих прикосновениях не было места контракту, правилам или долгу.       Было только "мы".       «Моё»,— стучало в висках, — «Моё чудо, моё солнце»       Альфа ласкал губы омеги с такой нежностью, будто боялся оставить след — и в то же время с той страстью, которая выжигала все сомнения.       Каждый стон Чимина был для него наградой. Каждое действие навстречу — клятвой доверия. И Чонгук клялся в ответ. Без слов, только действиями: сильными руками на его талии, бережным шёпотом между поцелуями, бесконечной жаждой быть рядом.       Он знал: потерять это сейчас — значит потерять себя.       Их привязанность больше не напоминала слепую эйфорию. Она зрела в тишине прикосновений, в тихих взглядах и в бесконечных разговорах ни о чём. Тонкая, почти невесомая нить тянулась между ними, сплетая зачатки той самой любви — яркой, живой, нежной, какой могла быть только в их руках.       Они ещё не говорили об этом вслух, но где-то в глубине сердца каждый уже знал: ни смех, ни привычка, ни желание — ничто не объясняло того, как сильно один стал нужен другому.       Но что-то изменилось. Словно тонкая ниточка между ними начала натягиваться до боли.       Чонгук стал пропадать.       В начале — мелкими, почти незаметными уколами: ответ на сообщение приходил спустя часы, короткие фразы, будто выученные, без прежнего тепла. Встречи переносились, звонки срывались. А потом — почти полная тишина. День. Два. Три.       Чимин сидел на подоконнике своей квартиры, кутаясь в мягкий плед, и в который раз ловил себя на том, что проверяет телефон. Смотрит в экран, ждет мельчайшего признака, что всё хорошо, что всё это лишь его воображение. Но экран оставался пустым.       В груди царапалась тоска. Омега пытался убедить себя: всё в порядке. Работа, усталость, заботы. Это ничего не значит. Что-то, глубоко внутри, рвалось на части.       «Может, я сделал что-то не так?» — думал Чимин, проводя пальцем по холодному стеклу окна.       Каждая мысль была горькой иглой, впивавшейся прямо в сердце. И он не мог остановить этот поток.

***

      В другом конце города, за плотно закрытыми окнами своей квартиры, Чонгук боролся сам с собой.       Гон обрушился на него, как шторм — стремительный, яростный, всеобъемлющий. Его тело горело изнутри, требуя, взывая. И в этой дикости не было места здравому смыслу.       Он боялся. Боялся, что однажды увидит Чимина — такого родного, любимого — и не удержится. Поддастся инстинктам, причинит ему боль.       Гук слишком хорошо знал, что такое неконтролируемое желание. И ненавидел себя за саму мысль, что может запятнать их хрупкое, едва родившееся счастье.       Он молчал. Прятался. Сжимал телефон в руке, перечитывая короткие сообщения Чимина, но не находя в себе сил ответить. Внутри разрывалась тоска. Но он упрямо верил: лучше исчезнуть на время, чем остаться и потерять всё.

***

      Чимин стоял у окна, вглядываясь в тёмную улицу, где капли дождя тихо скатывались по стеклу. Телефон в руке вибрировал — короткое уведомление от Чонгука.       Jk: «Всё в порядке. Прости.»       Опять. Холодно, отрывисто, будто между ними вдруг выросла стена.       Сердце Чимина ныло. Что-то было не так. Чонгук избегал его уже несколько дней: не звонил, не писал, не приглашал. И это сводило с ума. Он не выдержал.       Накинув куртку, Чимин вышел из квартиры, даже не заботясь о зонте. Небо было низким, давящим, дорога размытой от дождя. В груди что-то отчаянно билось.       «Я просто посмотрю. Увижу, что с ним всё хорошо...» — успокаивал он себя, нажимая на педаль газа.       Когда подъехал к дому Чонгука, сердце забилось в ушах. В подъезде было тихо, только лёгкий запах моющего средства тянулся в воздухе. Чимин поднялся на нужный этаж, подошёл к знакомой двери и позвонил.       Молчание. Он уже хотел уйти, когда что-то потянуло его ближе. Лёгкий сквозняк... дверь была не заперта. Чимин осторожно толкнул её — и едва не отступил назад.       Густой, тёплый, сладкий аромат обрушился на него волной, такой сильной, что колени предательски дрогнули. Аромат Чонгука. Разгорячённый, насыщенный, почти животный — такой, от которого омега задыхается и слабеет.       Омега вцепился пальцами в дверной косяк, пытаясь взять себя в руки. Тело само реагировало на запах: внутри стало жарко, в паху запульсировало сладкой тягой.       «Гон...» — понял он вдруг.       Боги. У Чонгука начался гон.       Он снял с себя куртку, оставив её на полу, потом сделал шаг внутрь, и ещё один, и ещё — пока перед ним не предстала знакомая спальня. Комната утопала в полумраке. Воздух был густым, влажным от чужого желания. И тогда он увидел его:       Чонгук сидел на краю кровати, голова опущена, тело дрожит. Его ладони сжимали постельное покрывало, словно он пытался удержать себя от чего-то нестерпимого.       — Чонгук... — шепнул Чимин, голос сорвался на полуслове.       Альфа вскинул глаза. Такие тёмные, полные страха, боли... и такой всепоглощающей тоски по нему.       — Чимин... — голос Чонгука сорвался на хрип, таким низким и срывающимся, что омега вздрогнул.       Пак без колебаний закрыл за собой дверь и медленно подошёл. Каждый шаг давался трудно: тело хотело бежать к нему, обнять, утешить, успокоить. А мозг ещё пытался мыслить. Пытался удержать ясность.       Но когда он оказался рядом, всё рухнуло.       Альфа пах нестерпимо притягательно: сладостью, мужеством, сыростью дождя, пронзительным желанием, которое било в ноздри, срывая остатки самоконтроля.       Чимин опустился перед ним на колени, коснулся его дрожащих рук.       — Прости... — прошептал Чонгук, будто за преступление. Его пальцы вцепились в тонкие запястья Чимина, нежно, но крепко, будто боялся потерять его даже в этом состоянии. — Я... не хотел... я не могу... контролировать...       — Тише, — Чимин накрыл его ладони своими, успокаивающе. Его голос звучал мягко, словно бархат, тёплый и родной.       Он провёл пальцами по запястьям альфы, а затем аккуратно приложил его ладони к своему лицу. Прикосновение обожгло. Оба затаили дыхание.       — Я здесь, — прошептал он, склоняясь к нему ближе. — Всё хорошо.       И губы их встретились. Не спешно. Не жадно. А так, как встречаются две части одной души.       Чимин коснулся его осторожно, нежно, давая понять — он принимает его полностью, даже в таком состоянии. И тогда Чонгук тихо застонал в поцелуй, прижимая омегу к себе сильнее, будто жаждал раствориться в нём.       Поцелуи быстро потеряли осторожность. Горячие, жадные, с лёгким привкусом отчаяния. Чонгук помог старшему подняться, усаживая к себе на бедра. И тот, дрожа от нахлынувшего возбуждения, обвил его руками за шею.       Тела слились, сердца били в унисон.       Чимин чувствовал, как напряжён Чонгук. Как он трепещет от желания, сдерживаемого усилием воли. И это знание только сильнее будоражило. Он отстранился ровно на секунду, чтобы увидеть его глаза: тёмные, полные боли и желания.       — Ты нужен мне, — выдохнул Чимин. — Всей душой.       Этого было достаточно.       Альфа вжал его в себя так, что между ними не осталось и миллиметра воздуха, и губы вновь нашли друг друга в поцелуе, полном огня.       Пальцы Чонгука скользнули под футболку Чимина, нащупали горячую кожу на талии. Чимин вздрогнул, тихо застонал, запрокидывая голову назад, подставляя горло. И альфа не удержался — прижался губами к тонкой коже, целуя, посасывая, оставляя крошечные следы принадлежности.       Комната наполнилась их тихими стонами, шорохами одежды, тяжёлым дыханием.       Чонгук, даже в этом состоянии, будто боялся причинить ему боль. Его ладони были нежными, движения осторожными, несмотря на напряжение во всём теле.       И Чимин понял: он доверяет ему всё. Он доверяет ему любовь.       Чонгук поднял Чимина на руки, легко, словно его тело весило не больше пушинки. Тот тихо вдохнул, прижимаясь ближе, обвивая его шею руками, ощущая, как дрожит под ладонями сильное тело альфы.       Он обернулся и в мгновение ока Чимин оказался на постели. Матрас тихо скрипнул под их тяжестью.       Их губы сразу же нашли друг друга — влажные, горячие, раскрывшиеся ему навстречу без единого сопротивления. Поцелуй был жадным, разрывающим, в нём слышалось отчаяние всех прожитых отдельно дней.       Пальцы Чонгука скользнули под футболку омеги, торопливо стаскивая ткань вверх. Чимин зашипел от прикосновения прохладных пальцев к горячей коже, но тут же выгнулся навстречу, требуя большего.       Одежда срывалась с них рваными движениями — футболка, джинсы, нижнее бельё. Их тела, обнажённые, скользили друг по другу: горячие, влажные от напряжения и желания.       Чимин дрожал, когда Чонгук накрыл его грудь ладонями, бережно разминая под пальцами мягкие соски. От лёгкого, настойчивого трения всё его тело будто свело судорогой наслаждения.       Омега всхлипывал в губы альфы, выгибался, закидывал голову назад, открывая шею — и Чонгук не мог не опуститься губами туда, где бился его бешеный пульс.       Он целовал его — остервенело, алчно, оставляя на коже огненные дорожки. Лёгкие укусы, влажные посасывания, ласковые щипки.       Руки Чимина метались по телу Чонгука — по груди, спине, бёдрами. Он жаждал ощущать его везде — под пальцами, под губами, в себе. Когда Гук опустил руку между их телами, Чимин резко вдохнул.       Большая тёплая ладонь обхватила его член — скользнула от основания к головке, легко сжимая, вызывая новый всхлип.       — Чонгук... — его голос сорвался на жалобный стон.       Альфа наклонился, целуя его губы, щёки, веки.       — Я здесь... я с тобой...       Он чувствовал, как тяжело дышит Чимин, как сердце бешено колотится в его груди. Он хотел, чтобы Чимин растворился в этом блаженстве. Чтобы забыл всё, кроме него, а потому делал всё для этого. Член твердел с каждым новым окольцовыванием, с каждым сжатием, словно по приказу наливаясь кровью.       Смазка постыдно выглядывала из головки, словно спрашивая разрешения, и Чонгук, проведя подушечкой пальца по чувствительной плоти, выпустил её на волю, а затем, поймав взгляд Чимина, медленно облизал головку, вызывая у омеги сдавленный стон и вспышку жара.       Тело Чимина невольно отзывалось. Запах смешался, становился гуще. Чимин даже застонал, тяжело втягивая воздух — каждая клеточка его тела буквально взывала к тому, кто стоял перед ним. Чонгук казалось, почувствовал это. И тогда воздух заполнил новый густой сладкий запах — соки омеги, вытекающие из ноющей точки.       Чонгук едва не застонал. Мир сузился до одного-единственного ощущения — до аромата Чимина, до влажности его тела, до тяжёлых вдохов и тихих, прерывистых стонов, и Чонгук, срываясь, наклонился ниже, провёл языком по этому невыносимо сладкому и сокровенному месту, срывая с Чимина громкий, такой приятный стон.       — Боже, Чимин… — простонал он, тяжело дыша. — Ты сведёшь меня с ума.       Его руки крепче вцепились в бёдра омеги, приподнимая его так, что тело Чимина невольно потёрлось о напряжённый член альфы. Жидкость липкой исповедью пропитывала кожу, а тело омеги само просилось впустить.       Чонгук потерял всякую возможность держать себя в руках. Он прижимался, касался, тёрся, вдыхая запах, жадно и до дрожи, словно стремился врезаться в Чимина навсегда. Их тела были влажными, горячими, трепещущими под тяжестью желания.       И Чимин, пьяный от запахов, от прикосновений, от собственных ощущений, не отстранялся — наоборот, приоткрыл бёдра шире, впуская его ближе, глубже, сильнее.       Головка члена прижалась к его входу — горячая, широкая, пульсирующая. Чимин напрягся на секунду, всхлипывая, но сам потянулся навстречу, принимая его. Чонгук вдвинулся в него медленно, сантиметр за сантиметром, сдерживая себя из последних сил, чтобы не рвануть вперёд.       Альфа зарычал, глубоко, почти неслышно, и взгляд его потемнел, заострившись на стоящем перед ним омеге. В одну секунду Чонгук потерял всю осторожность. Чимин был таким тёплым, таким узким и родным, что альфа глухо стонал , уткнувшись лбом в его плечо.       Когда они слились полностью, когда Чонгук оказался в нём до конца, их тела вздрогнули одновременно. Началось настоящее волшебство. Их кожа слипалась от пота. Их стоны наполняли комнату.       Чонгук то ловил губы Чимина в поцелуе, то опускался ниже, прикусывая его шею, плечи. Он оставлял укусы, засосы и влажно их зализывал, словно дикое животное. Словно он присваивал себе эту омегу.       Он был в нём полностью, и Чимин ощущал каждый толчок всем своим существом, тонул в этом безумном, безграничном удовольствии.       — Ты мой! — сорвалось с губ Чонгука, и Чимин в ответ простонал, запуская пальцы в его волосы.       Чонгук двигался в нём яростно, глубоко, будто хотел стереть все границы между ними. Каждый толчок отзывался в Чимине оглушающим ударом удовольствия, заставляя его выгибаться, цепляться за плечи альфы, стонать, срывая голос.       Воздух был насыщен влажными хлопками их тел, влажными стонами, прерывистыми вздохами. Чимин пытался что-то сказать — умолять о передышке, о пощаде, о ещё большем, сам не зная, — но его голос захлебывался в стоне, срывался на хрип.       Ему не нужно было говорить. Чонгук чувствовал его кожей. Каждую дрожь, каждый вздрагивающий вдох, каждый стон — всё это отзывалось в нём ярче любых слов.       Он ускорил темп, загоняя Чимина на грань безумия, заполняя его до дна, до самого сердца, пока тот не растворился в нём полностью — его любимый, его омега.       Чонгук жадно ловил его губы, жёстко вжимался в них поцелуями, не давая ни малейшего шанса прийти в себя. И когда оргазм сорвал их с реальности, было уже неясно, кто из них стонал громче, кто дрожал сильнее.       Чон последний раз глубоко всадился в него, застывая, задыхаясь от силы накрывшего их взрыва, и вжался в Чимина всем телом, словно хотел навсегда впиться в него. Чимин вскрикнул, дрожа в его объятиях, пронзённый волной блаженства, и сдался без остатка.       Они остались сплетёнными, единым целым, не желая и не в силах отпустить друг друга.

***

      Чонгук нежно убрал прядь волос с лица Чимина, поправляя на нём ворот собственной футболки. Они только что вернулись из душа, наспех натянули первую попавшуюся одежду и теперь сидели на полу у низкого столика, наслаждаясь поздним ужином.       На Чимине болталась футболка Чонгука, сползая с плеча, обнажая нежную кожу. Омега лениво ел палочками, уткнувшись носом в коробочку с лапшой. Его глаза были немного затуманены блаженством и усталостью, а щеки всё ещё горели лёгким румянцем.       Альфа почти забыл о своей еде. Он смотрел, как Чимин двигается — медленно, чуть неуклюже от расслабленности — и сердце его переполняла нежность. Он запечатлевал в памяти каждую мелочь: как тот морщит носик от острого запаха, как прикрывает рот ладонью, когда ест, как иногда поднимает на него взгляд и сразу же смущённо опускает глаза.       В комнате было тихо. За окном негромко шумел дождь, а тёплый свет лампы размывал очертания предметов, создавая уютное золотистое пространство, где существовали только они.       Чимин вдруг протянул палочки к Чонгуку, предлагая ему кусочек мяса. Альфа усмехнулся и, не отводя взгляда, принял еду прямо с его рук. Их пальцы на мгновение соприкоснулись, и Чонгук поймал их, не давая Чимину отдернуть руку.       Он поднёс её к губам и поцеловал в кончики пальцев.       — Ты самый вкусный. Везде, — прошептал он с улыбкой.       Чимин тихо рассмеялся и, облизнув губы, снова устроился рядом, прислонившись к его боку. Чонгук обнял его одной рукой, поглаживая по тонкой талии.       Некоторое время они сидели в молчании, наслаждаясь тишиной и близостью друг друга.       И тогда почти шёпотом Чонгук спросил, уткнувшись носом в его волосы:       — О чём ты мечтаешь?       — В данный момент? — отпарировал вопросом Чимин, отвечая на него, — О тебе.. о нас, — эти слова заставили обоих нежно улыбнуться.       — Вообще! Я хочу услышать твою саммую заветную мечту, — не прекращал улыбаться альфа, — По-моему это единственное, чего мы друг о друге ещё не знаем.       — Я хочу увидеть море.       Чонгук удивлённо моргнул, не сразу поняв.       — Ты никогда не был на море? — с лёгкой неуверенностью переспросил он, отставляя коробку с недоеденной лапшой в сторону.       Чимин опустил глаза и чуть смущённо улыбнулся.       — Никогда... Видел только на картинках или в кино. Я даже песка под ногами не чувствовал. Ни разу. — Чимин повёл плечом, — Думаю, я сам в этом виноват — искал отговорки, а не возможности.       Сердце Чонгука болезненно сжалось. Для него море всегда было чем-то обыденным — детские каникулы, шум прибоя, горячий песок под босыми ступнями. А для Чимина это оказалось несбыточной мечтой.       Он ничего не ответил, лишь взял нежную руку хёна, мягко целуя пальцы. Чимин улыбнулся, но молчание не заставило его задуматься, и он продолжил разговор, будто не заметил тишины.       — А ты о чём мечтаешь?       — О щенке… — улыбнулся Чонгук, его взгляд был тёплым и немного задумчивым, направленным на омегу.       Чимин мгновенно догадался о породе, и яркая картинка из машины — игрушка-собачка, приклеенная к пластиковой панели, всплыла в памяти, как если бы он видел её вживую.       — Доберман? — спросил он, сразу попав в цель, с любопытством в глазах.       Чонгук немного отвёл взгляд, как будто терзался каким-то воспоминанием, прежде чем продолжить.       — В детстве мне запрещали завести собаку. Мама говорила, что я слишком маленький, и что за питомцем нужно ухаживать, а я же всё время на тренировках или занятиях. Я всегда читал про собак, про породы, особенно про доберманов. Знал, что они умные, верные, всегда рядом с человеком. Я так сильно хотел себе такого друга. Но каждый раз, когда мы встречали кого-то с собакой, она становилась для меня чем-то недосягаемым.       Он сделал паузу, слегка улыбнувшись, и сжал руку Чимина ещё крепче.       — Я уверен, что с ним будет как с другом, а не как с животным. Он будет со мной, и я буду с ним. Всё будет по-настоящему.       Чимин молчал, слушая. Он знал, что слова не требуются. Не было нужды высказывать что-то в ответ, слишком много всего скрывалось за такими простыми словами Чонгука. Чимин ощущал, что его молчание не будет воспринято как что-то неправильное. Вместо этого он просто сжал руку Чонгука, давая ему понять, что он рядом, и они могут продолжать этот разговор, если захочется.       Омега улыбнулся и осторожно положил свою руку на колено Чонгука.       — Мне нужно будет проверить, что ты знаешь о доберманах, — пошутил он, подмигнув.       Чонгук засмеялся, откинувшись назад, и расплылся в довольной улыбке.       — Договорились. Я покажу тебе, что я знаю. Ты только не испугайся.       Чимин покачал головой, хихикая.       — Обещаю. С тобой я уже не так легко напугаюсь.       Они оба рассмеялись, а потом просто сидели, наслаждаясь тишиной, звуками вечернего города и друг другом, словно мир вокруг них мог подождать. Так, среди разговоров, смеха и лёгкой атмосферы, ощущение того, что их идеальная история только начинается, оставалось с ними.