валентинова прихоть

а ненависть-то оказывается совсем не жгучей, мучительной и ревностной. она и вовсе оказывается ненастоящей. жалкое показушничество — да и только. и эрен оказывается совсем не таким уж невыносимым. просто слишком вязко потонула и закрепилась за ними привычка выводить друг друга на эмоции — зачастую не самые радушные и правильные. и избавиться от неё — дело не из самых лёгких. неожиданно для самого себя жан даже вслух признаётся ему в этом. — а ты немного лучше, чем я всё это время о тебе думал. и реакцию йегера на это откровение воистину стоило видеть и запечатывать в плёнке камеры. жан даже думает, что его агрессивное смущение, сопровождающееся насмешливым фырканьем и последующим слабым ударом кулачка в плечо, — это довольно забавно. так — по-милому забавно. эрен даже не находит, каким бы таким ядом прыснуть в жана в ответ. а ещё странно милым жану кажется то, как невыспавшийся эрен — похоже, организм жана был запрограммирован на меньшую, нежели у него, активность, да и просто сам эрен привык ложиться поздно — проваливается в сон прямо на уроках. как постепенно он вытягивает руку по парте, борясь с сонливостью, как в итоге растекается по ней кошкой, как глупо приоткрываются его губы в неконтролируемом желании отрубиться, как подёргивается тело каждый раз в секунды соприкосновения атакующего сна и неизбежной действительности... жан в такие мгновения усиленно старается представлять лицо самого эрена, а не своё. ведь так, всё-таки, гораздо правильнее. а потом вдруг раскрывает широко глаза, трясёт головой и отворачивается к доске. крепко поражается тому, что так неотрывно пялится, да ещё и в самом деле видит там не себя, а йегера! йегера, чей облик стал за последние недели чересчур отчётливым и ярким в его сознании. а в общем-то — разве это столь удивительно? правда, жан из-за этого факта всё равно малость нервничает. ну, на всякий пожарный. так выходит, что они каждый день исправно проводят время вместе. зависают то у кирштейна, то у йегера дома. смотрят мультики или глупые ролики на ютубе и в тиктоке (жан из раза в раз на это фыркает и закатывает глаза, а потом-таки терпит поражение и в голос ржёт над смешными котиками-невдуплёнышами), рубятся в приставку, совместными усилиями решают домашние задания. — эм, жан, ты что под би написал? — да я сам не понял ни фига. спишем потом с инета. — хмм, а кубический корень 729?.. — девять. вот такое уж мог бы и знать. — ворчун, — жан тогда получает шутливый, но нехилый такой пинок, и ручка прочерчивает кривую линию от прежде аккуратно написанной цифры. у него нервно дёргается глаз. — нафиг мне это не сдалось! и порой даже просто непринуждённо болтают о разном, на удивление находя друг в друге вполне приятных собеседников. а потом в один момент жан чувствует себя едва ли не обнажённым перед ним. физически они, конечно, против воли давно уже предстали друг перед другом нагими, но вот душевно... — ты классно рисуешь. жан пискливо вскрикивает от неожиданности. эрен вырастает за спиной как гром среди ясного неба. отодвигает один его наушник маршалла в сторону и хвалит чуть ли не на самое ухо. скетчбук захлопывается капканом. жану всегда было некомфортно делиться этой стороной себя с посторонними. а посторонними на данной территории были провозглашены все — даже самые близкие, коих у жана не так много и насчитывалось. — как чувствовал, что стесняешься. — я не стесняюсь. просто это... личное. — но правда ведь — классно! жан краснеет под его льстивыми словами и доброй улыбкой. с каких вообще пор эрен показывает ему её — именно в таком амплуа? когда это началось?.. — ты классный, жан. — тебя разнесло больно на комплименты. — наверное потому что ты их заслуживаешь. эрен пожимает плечами и отступает так же внезапно, как и в принципе появился в комнате. он располагается на стуле, восседая на нём задом наперёд, и устремляет на жана внимательный взгляд, уперевшись подбородком в спинку. а кирштейн резко забывает, как держать в руке карандаш. — поставь свою музыку, — просит вдруг эрен и прикрывает веки, опускаясь щекой на тыльную сторону ладони. — и зачем тебе это? — спрашивает и всё равно делает жан, отключая наушники. комнату дома йегера заполняют звуки альбома get scared. эрен всё так же не открывает глаз. умиротворённо улыбается и едва заметно кивает в такт музыке. жан видит, что он не планирует донимать его с рисунками, и расслабляется, облегчённо выдыхая. в целом, можно и потерпеть наблюдающую за ним, увлечённым рисованием, пару глаз. ровно до тех пор, пока йегер не врывается вихрем в очередную композицию. — а нарисуй меня, жан. изумлённый взгляд упирается в его спокойно-настойчивое лицо. эрен распахивает глаза, сталкивается с чужими, и, видимо, его вдруг осеняет... лицо огорчённо тускнеет, а улыбка — окрашивается полным трагизмом. — а, точно... жан плотно сглатывает. почти успешно старается отвиснуть. ему донельзя странно находиться в происходящем. эрен глядит в пол с такой вселенской тоской, что жан всё же не выдерживает, раскрывая скетчбук на чистом листе и по-профессиональному направляя остротой грифеля в чужое лицо. — замри. губы эрена открываются — и смыкаются вновь в светлой, эфемерной улыбке. он смотрит жану в самые глаза, пока тот переводит их туда-обратно — от листа к нему, от него к листу... — вовсе я не классный, эрен. получать от йегера комплименты — пожалуй, не только наиболее странная вещь в его жизни, но, к сожалению, и одна из первых, что он хотел бы сейчас слышать. эрен прямолинейный, искренний, всегда, конечно, скрывает что-то, но всё же искренний. не понравься ему жановы каляки-маляки — так бы и сказал. и, наверное, всё равно бы в итоге поддержал. эрен вовсе не такой уж противный, до эгоизма нахальный и откровенно унижающий, как жану раньше думалось. он просто, вроде, имеет голову на плечах, полную личных убеждений, смыслов и выборов, открытую к новому и тянущуюся к просторному, необъятному. и чем больше жан проводит с ним времени, тем более чарующим становится для него эрен. он всё открывается с новых сторон, бесконечно в себя завлекая. кирштейн упрямо не хочет это в совершенстве своём признавать, но всё же — правду не отменишь и неизбежно придётся ей стойко смотреть в глаза. в эти изумрудные, большие, всегда жадные и бойкие глаза, которые ежедневно напоминают о себе в зеркале. жан даже неподдельно начинает жалеть о том, что вынужден смотреть этими глазами — а не в них. они у эрена, чёрт побери, дьявольски красивые. — а ведь верно. я не то слово подобрал. ты потрясающий. рука дёргается, сбиваясь с ритма. жан пристально и недоверчиво всматривается в йегера, и тот тянет довольную-предовольную улыбку. и тогда на эрена мстительно (и жан сам понятия не имеет, что за причина у его отмщения) летит ластик, метко выстреливая щелбаном. а йегер даже и не пытается сопротивляться, лишь смотрит (как устанавливает жан) крайне подозрительно, ну словно даже благоговейно! кирштейн срочно выметает мысли об этом взгляде прочь и концентрируется полностью на "холсте". даже не ворчит на себя мысленно за то, что безрассудно лишился резинки, — зато ворчит за то, что в самом деле знает черты чужого лица назубок и эта самая резинка ему вовсе не понадобится. на йегера он поглядывает только изредка, чтобы сверить позу, набросать основные светотени и вновь убедиться в том, что парень в самом деле весь этот художественный процесс неотрывно за ним наблюдает. в конце концов жан взволнованно выдыхает. отложенный в сторону, карандаш щёлкает по полу. — готово. — могу взглянуть? — эрен воодушевлённо шумит, сползая со стула и спеша на пол к жану. — ну... может... а жан нервничает. правда нервничает. и ни в чём сейчас не уверен, чтобы отвечать на такие прямые вопросы, дерзко требующие однозначности. эрен почему-то медлит. и жан ему в эту секунду даже благодарен. пусть и в самом себе — ужасно разочарован. — не хочешь — забей. можешь не показывать, — он отшагивает, и губа заметно-обиженно поджимается. но потом всё-таки энергично продолжает. — это твой, конечно, выбор, и только твой, но так ты никогда не выберешься из этой своей клетки. я же знаю, ты хочешь быть видимым и услышанным. вся сложность только в первом шаге. а ты трусишь. на последней фразе голос йегера рычаще хрипит, проваливаясь в какие-то бездны, а брови — стягиваются хмуростью. он неожиданно злиться, и жан ошибочно полагает, что на него. — да плевать мне, — буквально выплёвывает он, набравшись смелости после такого-то вызова. — смотри давай быстрее. рука порывисто замирает в воздухе. эрен приближается и почти перехватывает скетчбук — а у жана беспощадно перехватывает дыхание. глаза эрена — полны удивления и чего-то непередаваемого, нечитаемого настолько, что у кирштейна неприятно скручивает живот от страха. — отдай. он резко тянет скетчбук на себя, изначально так и не выпустив его до конца из руки. — кирштейн! эрен вновь хватается и тянет обратно, и тогда жан включает упрямость, запуская игру в перетягивание каната. — да ну жан! вот только упрямость эрена устойчива как швейцарские часы, и он в один момент тянет достаточно сильно, чтобы лист разорвался, небрежно поделив портрет надвое. с губ срывается короткий вздох. когда жан кидает на него взгляд — в глазах йегера плещется стыд, страх и такая полынная горечь, что ему самому становится совестно и горько. мерзко с себя. непонятный гнев охватывает тело, и жан молча стискивает челюсти, поднимаясь на ноги. под обеспокоенный оклик эрена он выходит из комнаты, игнорируя, совсем не горя желанием зачинать сейчас драку. при этом едва ли не драматично хлопает дверью. он и правда трус. самый настоящий. и эрен, конечно же, прав, он видит его насквозь. жан ведь жаждет признания, но боится, что пустят на смех — как раньше, в детстве. детство кончилось, а привычка бояться и корить себя — осталась. он пробирается на кухню, желая побыть в одиночестве, но к своему огорчению натыкается на зика. тот постукивает сигаретой об отлив у окна, разбрасывая пепел по воздуху, и оборачивает на него одну лишь голову. — вы опять? у этого вопроса, безусловно, однозначный смысл. и жан бы поразился тому, насколько братья йегеры проницательны, если бы только данная ситуация не была настолько очевидной. — в этот раз.. не совсем. жан скрипуче отодвигает стул, приземляясь. переносит устало вес на упёршиеся в стол руки, зарывая лицо в ладони. — любите же вы... ох... зик не договаривает, тучно вздыхая. тушит сигарету, оставляя окурок в пепельнице, и поворачивается уже полностью, опираясь на подоконник. — знаешь, — продолжает он спустя эту паузу, — эрен, он... он ведь лишился родителей, когда ему было тринадцать. замкнулся после этого, стал отстранённым, появились проблемы с агрессией... — я заметил, не надо мне этой лекции, — выдавливает жан, мысленно ругая себя за то, что снова злится на эрена без должной на то причины. — послушай, жан, — его сразу твёрдо ставят на место. — может, по нему так просто и не скажешь, но эрен очень добрый. и очень привязывается к тем, кем дорожит. всё, что в его силах, ради них сделает. просто характер дурной, не знает, как показывать им это, как говорить о том, что чувствует. вывозит на своей настойчивости и резкости и, возможно, даже не понимает, что такое отпугивать может. а у него из друзей то — ты да армин, как я погляжу. только о вас да иногда о микасе и треплется. а злится он скорее не на вас, а на себя самого. дурной — говорю же. потерять вас боится... мужчина замолкает, тяжело вздыхает и ненадолго задумывается. жан тревожно, стараясь как можно беззвучнее, постукивает ногтём по столу. как же он глуп!.. как по-детски себя ведёт! зик ведь не пытался тут с ним заниматься нравоучениями — лишь делился тем, что наболело. тем, что поможет эрена лучше понять и избавить от беспочвенных обид и враждебности. эрен-то, похоже, жану доверился. а сам жан, первым предложивший открыться, в итоге лишь пытался сбежать. — ты извини, — шумно выдувает воздух зик, отталкиваясь от подоконника, — неправильно это, наверное, тебе это всё рассказывать. — нет, всё в порядке. зик... — жан медлит, стискивая пальцами ткань на коленках, — спасибо. спасибо, что поговорил. он поднимается с места и благодарно смотрит в глаза. зик слабо усмехается, пожимает плечами. машет согнутой ладонью, чтобы жан... да жан и сам понимает, что пора к йегеру возвращаться. опрометью ворвавшись в комнату, он находит эрена за столом. тот, высунув кончик языка, настолько сосредоточенно и кропотливо над чем-то трудится, что даже не замечает его прихода. жан аккуратно подходит, вставая за его спиной и устремляя взгляд на осторожное движение рук. — эрен, ты... дыхание сперает, а сердце неконтролируемо начинает биться чаще. йегер вздрагивает и быстро поднимает на него взволнованные глаза. закусив губу, жан смотрит на криво вырезанный из скетчбука лист. полоска скотча небрежно топорщится в некоторых (большинстве, чёрт возьми, большинстве!) местах, создаёт морщинки, отсылающие всё же к бережным стараниям, и латает увечье, нанесённое ранее портрету. латает вместе с тем и сердце кирштейна, заходящееся бешеным ритмом уже по всему телу. — я хочу сохранить. пожалуйста. эрен глядит на него так умоляюще, решительно и при том виновато, что жан оттаивает до самого талого. а потом сам не знает, как так выходит, что руки обнимают за шею и надорванный вдох прячется в волосах на макушке эрена. — какой же ты... жан не может докончить. и эрен помогает, как-то дрожаще усмехаясь: — невыносимый? — ага. его горячее дыхание оседает токовым зарядом на коже предплечья. и жан тронут, тронут до колючих мурашек, до того, чтобы почти потерять рассудок. — так я сохраню? — эрен почти шепчет и невесомо касается его руки кончиками пальцев. — уж сохрани, — как-то излишне грубо и импульсивно выдаёт жан, на следующем же выдохе исправляясь, — пожалуйста. он всё-таки отстраняется и неловко почёсывает шею. эрен радостно к нему поворачивается, улыбается, и, кажется, что-то в жане с треском надрывается. — спасибо, жан, мне правда он очень нравится! и жану тоже нравится. нравится, каким получился рисунок. нравится, что его творческие потуги наконец-то приняли и одобрили. нравится та радость, которую дарит ему эрен на своём лице. нравится, что это именно эрен — тот самый эрен, что всегда нарывался на ругань и оседал бешенством и неприязнью в груди, — решил оставить кусочек жана в своём мирке.