Смена метра

      Джон сам осознавал, насколько глупо было подавать объявление. Да и что писать? “Ищу бас-гитариста на конкурс”? Еще упомянуть его чистый энтузиазм, что он должен относиться к этому максимально серьезно и ставить чуть ли не на первое место. Какой идиот бы на это согласился? Искать нужно было среди знакомых.       Уже дома он снова пытался вспомнить кого-то, кто хоть как-то бы играл на гитаре: одной-то песне можно научиться. И тут Джон вспомнил паренька. Тот учился всегда из-под пинка, ему неинтересна была музыка, но Мактавиш думал, что ради одного выступления можно было и потерпеть его. Но позвонив ему, Джон узнал, что у того уже трое детей и ему совсем не до этого.       Закралась мысль, что Мактавиш и сам уже постарел, но вырасти не успел. У многих в его возрасте были машины, дома, дети, в конце концов, а он всё еще жил в съемной крошечной квартирке от зарплаты до зарплаты и твердил про какую-то музыку. Но у него и мысли не было, чтобы бросить это. Он знал, чего мог добиться и чувствовал, что ему нужно было еще немного терпения.       Во время ночной смены Фара сказала, что нашла им басиста, и Джон захотел ее расцеловать. Значит, не нужно было идти к Саймону, слезно молить прощения, стоя на коленях, будучи уверенным, что его пошлют куда подальше. Мактавиш договорился встретиться со знакомым Фары на следующий день.       Он очень предвкушал его игру. По словам Фары, тот играл с детства, пусть и не учился в школе. Самоучки тоже иногда весьма способные. Но так сильно Джон уже давно не разочаровывался. Парень не мог сыграть даже простейший ритм, то торопился, то не успевал.       — Я напишу тебе, хорошо? — сказал Джон, когда на самом деле хотел выдать: “Твоя игра — полное дерьмо. Она как опера под аккордеон, как барабан без мембраны, как ритм у сломанного метронома” и многое многое другое, но решил не расстраивать человека.       Напала полнейшая фрустрация. До конца приема заявок оставалось меньше недели, а на горизонте не было никого, кто мог бы помочь. И Джон, как побитая собака, поплелся к дверям Саймона. По пути к нему он несколько раз разворачивался и шел обратно, но тут же заставлял себя снова. Уже возле его дома Мактавиш последний раз колебался, перед тем как шагнуть во двор. Внутри всё сжалось от страха и неуверенности.       Джон стоял у него на пороге и боялся позвонить. Внутри не было слышно ничего, но свет горел, а окна были зашторены. Сделав глубокий вдох, Мактавиш нажал на звонок. Ему долго не открывали, и он уже хотел уйти, как дверь распахнулась. Перед ним стоял Саймон. Джон замер, глядя на него.       За два года тот никак не изменился внешне, будто и не уезжал. Всё те же карие глаза, светлые волнистые волосы, шрам на подбородке и губы, мягкость которых Джон отчетливо помнил. Первой мыслью, даже реакцией, было подойти и обнять, словно они только вчера разошлись по домам и ничего плохого между ними не случилось. Но Райли нахмурился, узнав его.       — Чего тебе? — он первым прервал затянувшуюся тишину.       — Привет, — сказал Джон неловко улыбнувшись. — Мы можем поговорить?       — О чем? — Саймон сложил руки на груди, серьезно смотря в ответ.       Мактавиш мельком бросил взгляд в коридор, ожидая, что выйдет собака, как раньше. Овчарка Райли, которую Саймон взял из приюта, была очень общительной и не пропускала лишний раз гостей, радостно приветствуя их. Но в этот раз она не появилась.       — Во-первых, я бы хотел извиниться за тот… — Саймон резко сделал шаг назад, и собирался закрыть дверь, но Джон пролез в проход. — Ладно, стой, не об этом. О музыке! Мне нужна твоя помощь! — выпалил он чуть громче, чем планировал, но, видимо, это подействовало.       Давление на дверь прекратилось. Саймон отпустил руку и в ожидании смотрел.       — Что даже войти не позволишь? — не без грусти произнес Джон.       Райли вздохнул и сделал шаг в дом, не закрыв дверь. Увидев в этом молчании приглашение, Мактавиш вошел следом.       — А где собака? — спросил он, глядя по сторонам.       — Умерла, — сухо произнес Саймон не оборачиваясь.       Мактавиш не очень дружил с этим псом, но знал, как сильно Райли любил это животное. Стало его жаль.       — А отец? — уточнил Джон.       Папа Саймона работал вахтами и часто выпивал, когда находился дома неделями. В таком бессознательном состоянии Джон видел его несколько раз и не мог сказать, что зрелище было приятным, поэтому не хотелось с ним встретиться снова.       — Там же, — ответил Саймон и повернулся, когда они дошли до гостиной.       — Мне очень жаль, — Джон сомкнул губы и посмотрел на друга, который совсем не изменился в лице.       Конечно, с отцом у него были большие проблемы и частые ссоры, но это был единственный родной человек у Саймона, так что, наверное, ему было грустно. Понять это невозможно. Райли часто был эмоционально закрыт для него.       — Говори, зачем пришел, — напомнил ему Саймон.       Беседы по душам у них явно не предвиделось, и Джон просто рассказал, что ему нужно, но не стал уточнять, что его турнули. Лишь сообщил, что группа распалась. Сказать о том, что его погнали оттуда было стыдно, словно признать, что он действительно был достоин такого отношения к себе.       Райли будто колебался, услышав его историю, Джону даже показалось, что он согласится, но тот покачал головой.       — Нет, — ответил Саймон. — Однажды я решил не иметь с тобой больше никаких дел, Мактавиш.       — Пожалуйста, — Джон сделал шаг к нему, но Райли отошел, — я так устал от всего этого, а конкурс — это мой шанс на нормальную жизнь, понимаешь? — Мактавиш посмотрел в холодные глаза напротив и понял, что Саймон ни черта не понимал. — Впрочем, не важно. Извини. И за тот раз тоже.       Джон быстро покинул его дом, не дав Саймону опомниться и хоть что-то добавить. Но вряд ли он планировал сказать что-то еще. На душе было так больно и тоскливо, что хотелось просто сесть на дорогу в надежде, что его собьет машина. А когда-то всё было иначе…       Он встретил Саймона, когда им было лет по шестнадцать, на одном из показательных концертов. После своего номера Джон смотрел на группу, которая подготовилась лучше всех остальных. Каждый из участников был загримирован и носил маску, отражающую его личность, в духе slipknot. Но один из них был каким-то особенным — в балаклаве с черепом, и Джон всё его выступление не мог оторвать взора. Среди всех остальных в масках и с гримом он выглядел необычнее, но помимо прочего, Мактавиш обратил внимание на его игру. Он не просто играл, а словно пропускал через себя всю песню, проживал её. Джона всегда цепляли люди, которые наслаждались тем, что они делали. А Саймон казался именно таким.       Пообщавшись со знакомыми, Мактавиш выяснил, что его называют Гоустом. Еще никогда псевдоним не сочетался так идеально с чьей-то личностью. Хотелось с ним пообщаться, поблагодарить за игру и похвалить. Он понимал, как важно одобрение, особенно в начале пути.       Джон пришел в место, где отдыхали все выступающие, и подошел прямо без стеснения. Парень стирал грим с глаз, сидя среди остальных участников.       — Привет, — сказал Мактавиш, протягивая руку. — Я Джон.       — Саймон, — тот подал руку в ответ, поднимая взгляд.       Мактавиш сразу понял, что их грим это не фишка, а способ замаскироваться. У Саймона был фингал под глазом. О его происхождении можно было только догадываться, но почему-то сначала Джон подумал, что виной была драка со сверстниками. Наверное, судил по себе, но тогда он ошибся.       Пожимая ему руку, Соуп даже не догадывался, что между ними завяжется что-то гораздо большее, чем просто дружба или отношения. Он и представить не мог масштаба своих эмоций к нему и что получит то же самое в ответ. И конечно, не думал о том, как всё это потеряет в один миг.       После отказа Саймона Мактавиш плелся к девочке, у которой был репетитором по вокалу. Обычно их занятия проходили бодро и весело, но в этот раз его даже спросили, не умер ли кто-то. Джон просто слушал, как она напевала, и тихо комментировал, исправляя ошибки. Всё, чего ему хотелось, это поскорее вернуться домой и завалиться в кровать, чтобы пропустить этот день и хоть немного забыться.       После занятия его слегка расслабило купленное пиво. Он тихо включил музыку и сидел, погруженный в свои мысли. В этот момент его волновало не то, что рушится его участие в конкурсе, а то, каким был Саймон. Джон предполагал, что тот будет на него зол, но не думал, что тот совсем не захочет с ним иметь ничего общего.       На следующий день в свой выходной он привычно пошел к своей семье, чтобы навестить. Ему всегда нравилось, когда родные собирались за одним столом, обсуждая всякие мелочи. Они шутили, подкалывали друг друга в дружеской манере, и в этот момент казалось, что нет никаких проблем. Всё оставалось где-то там, далеко за пределами дома, а у них лишь уют и тепло.       Саймону всегда было по душе приходить к нему в гости. Мама Джона очень хорошо относилась к нему и воспринимала как родного, так что ему всегда были рады. У Райли была совсем иная ситуация. Джон однажды застал картину, как отец выгонял его из дома, поэтому вторым домом стала его комната. Саймон принес к нему свою приставку и часто оставался на ночевку, играя вместе до утра.       Мактавиш первый раз удивился, что Саймон пошел к нему, ведь у того был Гари — друг, который с ним с детства, но, как оказалось, Сандерсон переехал на другой конец города, и виделись они теперь не так часто. Джон был не против. Ему нравилось быть рядом с Саймоном, болтать по ночам, вытягивая из него крупицы важной и личной информации, и понемногу они сблизились. Райли уже не воспринимал его как чужака.       Его семья в этом помогла. Они будто приняли Саймона в свой дом, не дав ему времени передумать и уйти. Джону было забавно наблюдать за тем, как сестры пытались поговорить с молчаливым Гоустом, и, к его удивлению, всё же немного получалось. Наверное, у них получилось бы разговорить любого.       И даже теперь спустя много лет, когда Джон приходил к ним в гости, они всегда понимали, что у него что-то случилось, и пытались поднять ему настроение, а он смотрел на них и улыбался. Не менялось ничего. Кроме одного: у него появился отчим и еще две сестренки-близняшки.       — Волосы-то как отрасли, — сказала мама, проведя ладошкой по его голове. — Давай подстригу, как раньше?       У них не всегда была возможность ходить в парикмахерскую, поэтому мама даже научилась его стричь так, как он любил в подростковом возрасте. Тогда Джон только искал себя, ему хотелось бунтовать и идти против общества. Так что обычные пацанские стрижки ему не подходили.       Он остановился на одной, когда увидел в журнале прическу американского военного с коротким ирокезом от лба до макушки. В статье, которую Джон читал, было написано, что во время второй мировой у пехотинцев было правило: «Все, что под каской — твое». Виски им сбривали, а макушку зачастую просто оставляли.       Мактавишу понравилось, как это выглядело. С такой прической он чувствовал себя более мужественным и сильным, будто и правда служил. Но в этом был и элемент бунтарства, ведь ирокезы часто носили панки, шедшие против системы.       — Да не, — ответил Джон матери, — не надо. — Он поправил отросшие волосы и уставился в кружку с чаем.       В дверь позвонили, и мама поднялась, чтобы открыть. В прихожей послышался чей-то низкий голос, а затем — радостный голос Эйлы.       — Какие гости! — воскликнула она. — Как давно не видела тебя. Проходи.       Джон поднялся, чтобы посмотреть, кого там принесло, раз мама так обрадовалась, и замер, когда на кухню вошел Саймон. Райли остановился, увидев его, но Эйла потянула его за локоть.       — Ты чего не сказал, что Саймон вернулся? — пихнула мама сына в живот.       — Да, как-то не успел, — произнес он неловко, не отрывая взгляда от Райли.       В руках чувствовалась дрожь. Зачем он пришел? И ведь ему очень повезло, что Джон был в это время здесь. Если он вообще планировал его встретить...       Мама налила чай, начала расспрашивать, как у него дела, куда он делся и чем занимался. С его слов Джон узнал, что его отец заболел, и врачи перевезли его в другой город. Саймону пришлось перевестись в другой колледж, чтобы быть рядом, но отца спасти не удалось. Алкоголь стал тому причиной.       Эйла посочувствовала, понимая, как тяжело терять близких. Ей позвонили на сотовый, и она встала, чтобы ответить. Мактавиш почувствовал неловкость, находясь с Райли наедине. Тишина напрягала, но он не мог ее прервать, боясь спровоцировать Саймона. Джон смотрел в пол, дрыгая ногой.       — Я передумал, — сказал Гоуст внезапно. — Я согласен тебе помочь.       Мактавиш резко вскинул голову и взглянул на него.       — Почему ты передумал? — Джон даже догадаться не мог, из-за чего Саймон поменял свое решение, но очень надеялся, что тот больше не злился и простил.       — Не обольщайся, — вернул его в реальность Райли. — Считай, что это мой способ избавиться от чувства вины из-за того, что уехал, ничего не сказав.       Голос его был таким холодным, словно даже в комнате могла понизиться температура. Мактавиш смотрел на его жесткий взгляд и не мог избавиться от мысли, что им просто пользуются. Но ведь и Джон в этот же момент пользовался им ради своих целей, значит, всё честно?       — Но у меня есть условие, — продолжил Гоуст. — Мы никогда не говорим о прошлом, ничего не выясняем и даже не вспоминаем.       — Хорошо, — произнес Джон, после недолгого молчания, понимая, что выбора у него особо не было.       Они немного обсудили дальнейший план, и Саймон ушел, оставляя его наедине, пока мама болтала по телефону, а девочки занимались своими делами. Джон вошел в свою бывшую комнату, в которой они часто проводили время с Райли. Он взглянул на висящую на стене гитару, которую никто не трогал, достал из шкафа небольшую коробку с бритвенным станком и тут же направился к маме.       Несмотря на невозможность все вернуть, Джон не мог не радоваться, что Саймон снова был рядом. Если откинуть все негативные мысли, можно было подумать, что всё по-старому, как когда они были подростками. Когда-то Мактавиш уже смог завоевать его доверие, и в этот раз он решил попробовать снова.       — Мам, — сказал Джон, подойдя к ней, — подстриги меня, как раньше?