Смена метра

      На общем собрании группы Джон ждал реакции остальных на смену прически, но эмоционально отреагировала только Фара, погладив его по ежику на затылке. Саймон смотрел так, будто вспомнил прошлые времена — с легким шоком. Но вот боль в его глазах совсем не хотелось увидеть. Мактавиш даже немного пожалел, что решил подстричься.       Гоуст не произнес ни слова с того момента, как Джон к ним подошел, хотя пока Соуп не подсел к ним за столик, Саймон что-то говорил Фаре и Роучу. Чувство вины не хотело покидать Соупа. Но схватить Саймона за руку, увести его подальше ото всех и молить о прощении было неправильно.       Они общались в фудкорте, пока ждали Гаса. Атмосфера в этом месте была приятная. Многие музыканты нашли здесь свое пристанище. Раньше вместо столиков был пустырь в закоулке центра города, но какой-то неравнодушный предложил открыть такое место, куда хотели бы прийти все. Джон наблюдал за тем, как месяц за месяцем это место преобразилось. Сначала сделали ремонт, убрали мусор и прогнали бомжей. Потом появились небольшие палатки с разнообразной едой. Там можно было найти, что поесть на любой вкус. А позднее к месту добавилась сцена, и стали выступать музыканты и устраивать танцевальные вечера.       Джон время от времени приходил сюда с друзьями и часто пересекался со знакомыми, но, когда он назначал встречу своей новой группе, он и не думал, что мог встретить кого-то из старой. Казалось, это место было частью его самого, и когда он покинул группу, остальным тоже стало нечего там делать.       — Какие люди, — раздался голос Филлипа, — брошенка нашла новых друзей?       Джон обернулся и увидел своих бывших друзей. Хотелось встать и прогнать их, чтобы не нарушали приятную атмосферу, и не смог смолчать.       — Тебя-то с чего это волнует? — огрызнулся Соуп.       — Да так, — ухмыльнулся Филлип, — просто забавно. Ты быстро забыл свою группу. Так мало времени прошло с тех пор, как мы тебя поперли, и ты уже к кому-то прибился.       Джон посмотрел на Саймона, который, чуть нахмурившись, внимательно глядел то на Филлипа, то на него. Его лицо было скрыто под маской, но в глазах было видно недоумение и недоверие. Правда вскрылась. Теперь вся новая команда была в курсе, что Мактавиш ушел оттуда не сам.       — Идите уже, куда шли, — Соуп поднялся со стула и встал напротив бывшей группы, глядя на своего врага, а тот шагнул навстречу.       — Смотри-ка, голос прорезался, — прокомментировал Филлип с насмешкой. — Где же он был пока тебя выпинывали?       Этого было достаточно. Джон пихнул Филлипа в грудь, тот сделал шаг назад и резко подался вперед, чтобы схватить его за грудки. Продолжить он не смог. Роуч встал между ними, разводя руки.       — Ребят, вы чего? — спросил Сандерсон, глядя то на одного, то на другого. — Все смотрят ведь. — Джон огляделся сторонам и увидел, как на них пялились отдыхающие.       — Вы ведь тоже участвуете в конкурсе? Вот там и решим, кто круче, — предложил Сандерсон.       — Да, — согласился Филлип. — А до конкурса еще нужно дожить. — Он усмехнулся и, кивнув своей команде, ушел.       Джон смотрел ему в спину и думал не о конкурсе, не об угрозе, а о Саймоне. Кровь пульсировала в висках от осознания того, что когда Филлип схватил Соупа за куртку, Гоуст тут же оказался рядом. Он был готов защищать Мактавиша, несмотря на то, что знал всю правду.       Руки тряслись то ли от адреналина, то ли в ответ на реакцию Саймона. Или оттого, что теперь ему придется объясняться. Джон вздохнул и повернулся к команде. Нужно было всё рассказать. Эта ложь была натянутой струной, которую Филлип благополучно порвал, оставив после себя фальшивый звон.       — Что я должен был сказать? Как меня выгнали? — он замолчал, понимая, что вместо оправданий, начал нападать. — Простите, — опустил глаза Соуп. — Знаю, что у вас есть повод уйти, и я пойму. — Джон посмотрел на Саймона, который отвернулся. — Мне было стыдно признаться в правде. Я так долго с ними играл, а они просто взяли и кинули меня, как ненужного щенка.       Еще вспомнилось, как Филлип сказал «мы тебя поперли», будто эта идея исходила не только от его группы. Это осознание тяжело отпечаталось. Соуп опустил голову, вновь ощущая какую-то разрывающую тоску.       — Да ладно, — сказал Роуч, хлопнув его по плечу. — Мне все равно делать нечего.       Фара согласно кивнула, но молчала, будто не до конца отошла от неожиданной потасовки. Джон улыбнулся ей и посмотрел на Гоуста. Тот вернул свой взгляд, из-за которого Мактавиш снова почувствовал вину. В нем была печаль и сожаление. Вот только к чему?       — Я сказал тебе свои условия, — развел руками Саймон. — Остальное меня не интересует.       Мактавиш смотрел в его глаза, пока тот не отвернулся. Недавние мысли о том, что у него получится всё возвратить, бесследно пропали. Райли относился к этому как к нелюбимой работе: пришел, сделал, ушел.       — Чего такие кислые? — раздался голос Кайла, и все на него обернулись. — Что я пропустил?       — Обсуждаем, что будем делать, — сказал Роуч.       Джон благодарно на него взглянул. Гас хоть и знал правду, но всё равно лишний раз не хотелось снова поднимать эту тему. Кайл присоединился к ним за столом и активно включился в работу.       Они решали, что будут исполнять. В короткие сроки им нужно было придумать свою песню и отправить ее организаторам на проверку. У Джона не было проблем с написанием текста, а вот насчет музыки он сомневался — не знал, на что способна его новая команда, но каждый убедил его в том, что это не проблема. Обсудив примерный мотив и ритмику, они почти разошлись, но Джон вспомнил, что у них не было места для репетиций.       — Может, у тебя в гараже? — предложил Гари Саймону.       Райли был явно недоволен этим, но согласился. Мактавиш успокоился, что не нужно арендовать площадку и тратиться на это. А в гараже у Гоуста было много места, там могли втиснуться все со своими инструментами. В этом была даже какая-то своя музыкальная романтика.       Распрощавшись, все направились своими путями, и Соупу очень не понравилось, что Саймон ушел вместе с Фарой.       Пока Мактавиш шагал домой, он придумал несколько строк, под которые удачно ложился незамысловатый мотив. Джон быстро записал его друзьям, и уже к вечеру Роуч показал гитарный рифф, который чуть позже подхватил Гас, а Фара добавила свою часть. Не отвечал только Саймон. Джон даже подумал, что тот решил его по-тихому бросить, но Гоуст ответил ближе к ночи, что пока у него нет времени.       Джон верил, что тот сможет уложиться в сроки, и перестал переживать по этому поводу, погрузившись в написание песни. Он сидел дома с банкой пива, слушал новый мотив и сочинял, зачеркивал и снова писал. Его песня была о любви, о вине и мольбе о прощении. Эти слова вырывались у него из души и ложились прямо на бумагу. Когда дописал, понял, что не подходит. Это было слишком личное, то, что Джон не решился бы показать никому, словно обнажил всего себя со всей уязвимостью, болью и всеми недостатками, которые он тщательно старался спрятать. И полночи переписывал на что-то более отвлеченное и абстрактное.       При всех своих теплых чувствах к Саймону Мактавиш не хотел, чтобы тот его увидел таким. Рядом с ним хотелось быть сильным, стать поддержкой, в которой Райли так нуждался, как много лет назад.       Тогда в один из вечеров Джон пришел к нему домой, чтобы позвать погулять по району, и застал, как тот ссорился с отцом. Мактавиш стоял на улице, но хорошо слышал, что происходило в доме. Стало так жаль Райли. Джон в то время уже осознавал, что его чувства к нему вышли далеко за дружескую симпатию, поэтому хотелось просто забрать его к себе домой и никогда не отпускать, но Райли не оставался у него больше двух дней, переживая об отце.       Джон не понимал, как родной папа мог причинять такую боль и оставлять побои на собственном сыне, пусть и нечастые. У Мактавиша был пример идеального отца, поэтому для него это было дико. После его смерти у Джона хотя бы осталась мама, а Саймон был без нее. Отец сказал, что та умерла при родах.       Гоуст чуть ли не выбежал из дома, натягивая балаклаву, и удивился, увидев Джона. В глазах его стояли слезы, он замер и просто смотрел, наверное, думал, как поступить. Мактавиш попытался сделать вид, что ничего не случилось, и улыбнулся, протянув руку, но как только Райли пожал ее, Джон дернул его на себя и обнял. Гоуст застыл на мгновение и, чуть осмелев, обхватил Мактавиша руками и крепко прижался, впервые открывшись ему. Он не пытался сдерживать свои слезы, а Джон его не останавливал. Мактавиш гладил его по спине и молчал, позволяя выпустить все эмоции.       В его душе разрастался ураган. Ему самому становилось больно от того, что чувствовал Саймон, но никак не мог оградить его от этих переживаний. Слыша рыдания друга, Джон сам еле держался, чувствуя ком в горле, но не посмел расслабиться. Ему нужно было быть сильным, чтобы Саймон мог спокойно на него опереться.       Когда Райли затих, Джон взял его за руку и без слов повел к себе домой, зная, что тот не будет сопротивляться. Они молча шли по улицам, на которые медленно опускались сумерки, скрывая их от посторонних глаз. Саймон так и не отпустил его руку, доверительно шагая рядом.       — Она бросила нас, — произнес Райли, когда они почти дошли до дома.       Джон не понял, о чем он, и посмотрел на него, ожидая пояснения.       — Мама не умерла при родах — она бросила нас. — Саймон чуть крепче сжал его руку. — Отец сказал. Он врал мне всю жизнь.       Райли дрожащим голосом поделился тем, как отец обвинял его во всем. Заявлял, что если бы Саймона не было, то мать осталась бы с ним. Он наговорил еще много неприятных вещей, и Джон думал, что теперь-то Гоуст точно не вернется домой. Мактавиш представил, как они оканчивают школу и поступают в один колледж, учатся вместе, а потом снимают квартиру на двоих. Улыбка как-то автоматически появилась на его лице.       Джон не знал, как его поддержать, но сказал, что он мог оставаться у него столько, сколько нужно, даже если “нужно” — это навсегда. Особенно если это навсегда. Они долго стояли у дома и разговаривали. Саймон открылся ему, доверился, показал свою душу, и Джон подумал, раз Гоуст смог, значит, и у него получится.       Дома они застелили постель и легли в одну кровать, как всегда. Места в квартире было не так много, а совместный сон никого из них не смущал. Джон начал смущаться лишь после осознания своих чувств, но в то же время он видел в этом какой-то подарок судьбы, ведь с Саймоном хотелось быть ближе, а так ночью можно было ненароком прижаться к нему.       Уже лежа в кровати, Мактавиш смотрел на Райли и всё никак не мог решиться. Саймон глядел на него в ответ, медленно моргая. Со стороны могло показаться, что они говорили друг с другом мысленно, но о разных вещах. Джон твердил о своей любви к нему, о том, как тот важен для него, а Саймон… Кто знал?..       Мактавиш медленно протянул свою руку, залез под одеяло Гоуста и, найдя его ладонь, переплел пальцы. Райли нисколько не изменился в лице, будто такое было в порядке вещей.       — Мне нужно тебе кое-что сказать, — шепотом произнес Джон, всё еще сомневаясь, стоило ли говорить это после того, как Саймону открылась такая тяжёлая правда о маме.       Райли чуть нахмурился, словно боялся услышать что-то неприятное второй раз за день. Мактавиш вздохнул и крепче сжал его ладонь. Он почувствовал прилив энергии и не стал заходить издалека.       — Я тебя люблю, — просто сказал Соуп.       Брови Саймона поползли вверх, он вздохнул и не дышал... Джон ожидал чего угодно, любых слов, но не его молчания. Закралась мысль, что тот хотел уйти, но не мог. И только спустя несколько минут размышлений, Мактавиш понял, что Саймон так и не отпустил его руку, а в глазах его было тепло.       — А я тебя… — ответил тихо Райли.       Воспоминания о той ночи продолжали греть Соупа даже спустя годы. С ними он дописал песню далеко за полночь и отправился спать с легкой грустью о том, что раньше Саймон также долго засиживался с ним, пока он придумывал стихи.       На следующий день, благополучно отработав репетитором у двух детей, Мактавиш направился в гараж к Гоусту, где они все договорились встретиться. Было жарко, гараж раскрыт нараспашку, негромко играла музыка на фоне. Внутри Фара сидела на какой-то бочке и болтала с Саймоном, Гас устанавливал барабаны, и только Роуч заметил пришедшего. Все повернулись, когда тот поздоровался. Джон им улыбнулся, пытаясь скрыть то, как ему было неприятно завязавшееся общение Фары с Гоустом.       Пока Кайл подготавливал свое место, Саймон зашел в дом. Помявшись немного, Мактавиш пошел следом. Не знал, что собирался ему сказать и для чего, просто хотелось быть рядом.       — А можно мне воды? — попросил Соуп, когда пришел к тому на кухню.       Гоуст кивнул, без слов налил ему воды и, чуть помедлив, подал. Джон ощутил дрожь в руках, когда взял стакан, в котором помимо воды плавала долька лимона. Ему всегда нравилось это сочетание, и Саймон это помнил. Сделал он это специально или по привычке?       — Все нормально? — спросил Райли и, взяв его за запястье, подвел к стулу и усадил. — Ты как себя чувствуешь?       Джон чуть не выронил стакан от такого внимания пристальных глаз и сделал несколько глотков, чтобы отвлечься.       — Порядок, — ответил он. — Просто не выспался.       Поставив стакан на стол, Мактавиш взглянул, как скатилась капелька по внешней стороне.       — Опять сочинял всю ночь? — с легкой усмешкой спросил Саймон, и Мактавиш кивнул, глядя ему в глаза.       Неугомонное сердце решило покинуть пределы его грудной клетки, пробиваясь через ребра. Райли не отводил от него взгляда и продолжал держать за запястье. Его маска скрывала губы, но Джон точно знал, какие они мягкие на ощупь, особенно когда целовали нежную кожу шеи, оставляя на ней влажную дорожку. Если бы ему позволили, Мактавиш бы смог привычным отточенным движением приподнять край балаклавы и коснуться их.       — Саймон, — шепнул Джон, чуть двинувшись к нему.       — Да? — в тон ему ответил Райли.       Его зрачки были расширены, взгляд метался по лицу Соупа, то и дело цепляясь за губы, а дыхание участилось. Джон накрыл его руку своей и приблизился еще немного.       — Ну что, где вы? — раздался голос Фары, и Саймон чуть ли не подскочил со своего места.       — Идем, — сказал он и направился к ней.       Но Джон продолжал сидеть, с улыбкой глядя на плавающую дольку лимона в стакане.