Кто ты?

      Чимин прожигает долгим пристальным взглядом, проверяя нервы на прочность. Чонгук, сидя на скамейке напротив, смотрит в ответ, не моргая. В какой-то момент кажется, что волнение можно почувствовать рукой и поиграть на нём, словно на струнном музыкальном инструменте. Они ждут окончания операции и новостей от врача. — Прилично же ты пересрался, — Чимин оглядывает его явно потрёпанный видок. — Белый как кокаин. Может, тебе капельницу поставить? — Очень смешно, — Чонгук снова упирается локтями в колени и подпирает ладонями подбородок. — Крови было очень много.       Оглядывает свою чёрную спецназовскую форму. Защиту, понятное дело, снял, автомат тоже с собой не взял. В носу всё ещё стоит запах крови, ею пахнет от одежды и кожи. Местами остались оранжевые разводы — смывал в туалете наспех. — Надеюсь, ты достаточно взрослый морально, чтобы осознавать и принимать факт своего влечения к нему. А кроет тебя сильно, даже я это замечаю, хотя видел тебя всего пару раз. Та сцена около машины сказала мне абсолютно обо всём. — Это странно. Непонятно, что делать с чувствами, которые я испытываю. — То, что они диктуют. Всё максимально просто. Купить тортик в честь смены твоей ориентации? — Ты ещё умудряешься шутить в такой ситуации? — Чонгук безумно устал за последние сутки. Это был крайне выматывающий день, как физически, так и морально. — Пытаюсь мыслить позитивно.       Повисает тишина, в которой каждый думает о чём-то своём. Говорят, все дороги ведут в Рим, а мысли Чонгука ведут к Тэхёну. На самом деле, чертовски страшно за его жизнь. — Я точно могу доверить его тебе? — спрашивает Чимин, когда замечает идущего к ним доктора. — Да, — проговаривает Чонгук и поднимается с места. — Ты же знаешь, что Юнги не помешает мне отстрелить тебе яйца? — Конечно. — Вот и славно. — Как он, доктор? — Жив. Вовремя поступил к нам. При нужном уходе быстро поправится…

***

      Тэхён приходит в себя на следующий день, но в палату разрешает пустить только Чимина, поэтому Чонгуку остаётся лишь сидеть в коридоре и выжидать, когда тот перебесится. Происходит это на третий день. Чонгука, читающего книгу, окликает милая медсестра и сообщает, что его хочет видеть пациент Ким Тэхён.       Чонгук взлетает с нагретого сиденья орлом. Стоит только зайти в палату, как откуда-то возникает неуверенность: Тэхён пиздецки зол, холодным цепким взглядом едва не припечатывает к стене. — Как ты узнал, где я? — голос резкий, стальной.       Чонгук садится на стул рядом с койкой. — На твоей машине был маячок. Охрана заметила, что ты подозрительно долго стоишь на одном месте посреди трассы и не отвечаешь на звонки. Намджун вёл себя весьма убедительно. Гонял всех, раздавал пиздюлей. Направил три команды на разные склады Лихвы, сам поехал на четвёртый. Для перестраховки я попросил Юнги пробить записи с камер. Выяснил, куда тебя везут, оказалось, Намджун поехал туда же, но приехал один. Убил всех, кто был с ним в машине. Скорее всего, планировал обвинить во всём тебя и при этом остаться незамеченным в связи с Лихвой. А ещё именно он написал, что всё улеглось, чтобы я уехал, и ты остался один. Всё это выглядело слишком подозрительно, поэтому я позвонил своим и попросил устроить облаву. — Понятно. Хорошо сработал.       Тэхён старается не смотреть на него, отдавая предпочтение белому одеялу, своей голубой больничной одежде или перебинтованному боку. Всё ещё злится. Тон этот, похуистично-обиженный, вымораживает, блять. И вообще, где хотя бы сраное спасибо за спасённую жизнь? — Хули ты бесишься? — не выдерживает Чонгук. — Ты съебался утром, оставив записку. Это что ещё за хуйня? Я тебе не девочка из клуба для одноразового перепиха, — каждое слово чеканит так, словно гвозди вбивает прямо в голову Чонгука.       Со стороны ситуация действительно выглядит по-уебански. Чонгук то сам приваливает, то отваливает, играется с чувствами, треплет нервы. — Мне нужно было подумать. Чуть-чуть побыть наедине с собой, выдохнуть немного. Понимаешь? — пытается оправдаться как может в надежде, что Тэхён поймёт. Тогда ушёл, да, но на это были свои причины. Сейчас же Чонгук тут, чёрт возьми. О чём-то же это должно сказать. — Ты мог преспокойно думать с моим членом в своей глотке. Или раком на кровати. Или на секс-качелях, если хочешь экспериментов, — тоном таким скептическим, издевательски-строгим.       По всей видимости, нет, не понимает. — Прекращай. Мне сложно. Нужно время, чтобы я немного со всем свыкся.       Тэхён свешивает ноги с постели, наклоняется вперёд и грубо хватает Чонгука за волосы: — Кончать мне в рот было не сложно. Не веди себя как малолетний пиздюк. Я тебе сразу сказал, если сомневаешься, то уёбывай. Ты остался. Значит, теперь ты мой. Будь паинькой и не выёбывайся.       Весьма грубо. Какой человек будет доволен таким с собой обращением? Наверное, логично вспылить, сбросить руку, обматерить. Вместо этого Чонгук тушуется, робеет и, сука, заводится. Сразу как бритый кактус, колючки мигом пропадают, а всё недовольство куда-то испаряется. Как Тэхён это делает? — Охуевший, — слетает невольно.       Чонгук облизывает губы и на тэхёновы посматривает. Тэхён попросту не может это не заметить, поэтому интересуется слегка недоумённо, пропустив оскорбление мимо ушей: — Ты завёлся, что ли? Мы вообще-то ссоримся.       Да, завёлся. Всё из-за того что: — Обычно когда ты так хватаешь, то потом целуешь. Два раза уже так было.       Твою ж мать, как неловко. Однако обстановка смягчается. — Понял. Принял к сведению. Но поцелуй ты пока не заслужил, — разжимает хватку, перестаёт хмуриться, тон голоса становится бархатным. — Ты тоже, — буркает Чонгук себе под нос. — Если продолжишь пререкаться, я решу, что ты затеял кое-какую игру и специально выводишь меня из себя, чтобы я тебя наказал. — У меня нет цели с тобой разругаться. Я просто пытаюсь тебе сказать, что отношения между нами кажутся мне сложными и запутанными, а для тебя всё наоборот легко и просто. Но это не даёт тебе право обесценивать мои переживания.       Чонгук делает несколько глубоких вдохов и выдохов, чтобы выровнять сбившееся дыхание. Уходить не хочется, сраться — тоже. Какой в этом толк? Всё равно ни к чему не придут.       Тэхён цокает, затихает, размышляя о чём-то, а потом двигается к бортику кровати, хлопает по свободному месту рядом с собой и говорит: — Ложись. Без лишних вопросов.       Чонгук нехотя встаёт со стула и ложится рядом, под тэхёнов бок. Места мало, но они умудряются уместиться вдвоём. Тэхён включает телевизор, молча перебирает пряди на голове. Приятно расслабляет. — Расскажешь о Чимине? — Ревнуешь? — Просто хочу знать, насколько он тебе дорог.       Тэхён погружается в воспоминания, подбирает слова.       Они ходили в одну группу в садике. Тэхён был очень застенчивым и зажатым ребёнком, а Чимин наоборот: постоянно улыбающимся и дружелюбным. Один лепил куличики, второй выводил на песке узоры палочкой. — Ты испортил мою змейку! — возмутился тогда Тэхён. Чимин тут же воспитанно извинился перед ним и стал заинтересованно рассматривать завиточки, геометрические фигуры и цветы. — А почему не на бумаге? На столике же есть много карандашей разных цветов и листочков? — логично заметил Чимин. — Мне запретили сегодня, потому что я рисую всякие страшилки и непонятных радужных зверей, которых на самом деле не существует, — ответил Тэхён раздосадованно. — А дома тебе можно рисовать? — Да. — Покажешь?       Маленький Тэхён покраснел, а потом согласился.       Чимин часто разглядывал рисунки и хвалил, говоря, что они очень необычные, интересные и красивые, а Тэхён привязывался всё сильнее. Когда Тэхёна ругали за то, что пишет не той рукой, Чимин всегда заступался, учтиво прося воспитателя не кричать, а после поднимал настроение тем, что сам пробовал писать левой рукой, но, увы, получались лишь непонятные каракули.       Оставаясь неразлучными, они вымахали в прыщавых подростков, рассказывающих о стремительно растущем количестве проблем лишь друг другу. О горах уроков, достающих одноклассниках, бесящих родителях и странных девчонках. Причём Тэхёну девчонки не нравились, а Чимин считал их милыми. Ещё были горы разрисованных полей в тетрадях и дневниках, затем альбомов для карандашей, мелков, фломастеров, гуаши, акварели. Вскоре Тэхён всё же записался в художественную школу и стал рисовать уже на больших ватманах и холстах как настоящий художник. Чимин неизменно восторгался его работами.       Ближе к выпускному родители в перерывах между алко- и наркозапоями, когда вдруг решали начать новую жизнь, настаивали на репетиторах и усиленной подготовке, часто упрекая за то, что он сидит и ничего не делает. Тэхён откровенно не хотел этого всего: ни учёбы, ни экзаменов, ни поступления куда-либо. Вот так откровенно и просто не-хо-тел. На него продолжали давить и требовать чего-то. Единственное время, когда он чувствовал, что может дышать свободно, было где-то вне школы и дома, рядом с Чимином. — Мы встретились на игровой площадке ещё в садике и подружились, — после продолжительного молчания Тэхён всё-таки начинает свой рассказ. — Я любил рисовать, а Чимину нравились мои рисунки. Пошли в одну школу, всегда были неразлучны. А потом выпускной класс, и во время летних каникул моих родителей убили в собственном доме. Я остался жив, потому что был с ночёвкой у Чимина. Жил у него какое-то время потом. Но понимал, что это не может длиться вечно. Нужно было брать откуда-то деньги, на что-то покупать еду и одежду. В родительский дом было страшно возвращаться. А ещё я был зол и хотел отомстить. Вернее, убедил себя, что желать отомстить убийцам за смерть родителей — это правильно. Кое-как закончил школу, вступил в местную банду, потихоньку пробивался в клан Ким, заслуживал уважение, строил свою «карьеру» через жестокость и пролитую кровь.       Это было самое мрачное лето в жизни. Именно Чимин был тем, кто впитал всю боль. Был тем, кто ни о чём не спрашивал и затыкал своих родителей, когда те высказывались на тему «мальчику пора повзрослеть и найти другое место для проживания». Был тем, кто сидел с ним в комнате, не выходя сутками на улицу, смотрел фильмы и сериалы, пока Тэхён с упоением молча рисовал. Был тем, кто отслеживал на протяжении многих лет, как менялся стиль, улучшались навыки и оттачивался тэхёнов талант. «Ты станешь известным художником, Тэ. Я верю в тебя», — однажды прошептал Чимин. Тэхён до сих пор помнит этот момент отчётливо. От этих приятных слов очень хотелось плакать тогда. Много и горько. И он плакал. — Это был Намджун? — приглушённо спрашивает Чонгук, внимательно слушая историю. — Да. Оказалось, мои родители обратились за финансовой помощью к ростовщикам, чтобы спасти свой бизнес. У них был типичный ресторанчик корейской еды, были камни, немного — я к тому времени научился контролировать свой дар, и выжать из меня нужное количество у них не выходило. Но наркотики и выпивка были важнее. Когда поняли, что выплатить долги не смогут, обратились в полицию и попытались даже не ростовщиков сдать, а подставить бывшего главу Кёнгидо. Намджун тогда был его приближённым, разузнал заранее о планируемой подставе и лично рассчитался с предателями. Так вот, вскоре я просто исчез из жизни Чимина. — Хотел его защитить? — Верно. Я вырос в насилии, бедности и грязи разного рода. Чимин же воспитывался в противоположной среде. Мне не хотелось тащить за собой в этот мрак и портить его жизнь, складывающуюся весьма успешно. Он поступил в университет на факультет журналистики, пытался связаться со мной, но я не позволял. Спустя три года мы встретились вновь по случайности. Чимина подставил однокурсник, сунув колёса в карман на студенческой вечеринке, их накрыли копы. Естественно, стали выяснять, откуда взял запрещённые препараты, кто поставщик и прочее. Чимин сдал своего приятеля, и кое-кто должностью повыше понял, чьи именно это были таблеточки. Я тогда только ещё завоёвывал авторитет и примчался замять дело. Ну и встретил перепуганного и потерянного Чимина. На удивление он не держал на меня обиды и когда узнал всё-таки, куда я тогда пропал и чем занимался, просто обнял. Мы стали видеться, но редко. Причём Чимин никогда не спрашивал ни о чём, даже когда я приходил избитый и весь в крови. Не упрекал, просто обещал быть рядом.       Временами Тэхён думал, что влюблён в Чимина. Но нет. Это была, скорее, смесь разных чувств, состоящая из тепла, уважения, доброты и преданности. Тэхён решил, что друга убережёт, чего бы это ни стоило. — С тех пор вы не расставались? — Больше нет. Он предложил попробовать зарабатывать картинами в качестве легальной альтернативы моей незаконной деятельности. Я согласился. Что из этого вышло, ты знаешь. — Почему ты не убил Намджуна? — К тому моменту, когда я достиг достаточного влияния и мог это сделать, уже остыл. Повзрослел, стал смотреть на некоторые вещи под иным углом. Моё мнение о родителях изменилось. Я не ненавижу их. Но за то, как они обходились со мной, точно не благодарен. Смерть Намджуна перестала быть идеей фикс, потеряла свой смысл. — Чего ты хочешь сейчас? — и смотрит так пронзительно глубоко. В самую душу. — Тишины и спокойствия. — Начать сначала? — звучит так, будто намекает сделать это вместе. — Было бы неплохо, — чистейшая правда.