Мирон

Дарья всегда просила называть её исключительно полным именем. Так звучало красивее, и вполне в ее духе. В школах, которые она сменила, все сразу привыкали к этому, хотя и находились те, кто высмеивал подобный «официоз». Но ей было, откровенно говоря, наплевать. Она боялась лестниц и лифтов, но ей всегда приходилось выбирать что-то из этого, что было весьма забавно. А еще она всегда таскала с собой только проводные наушники, которые путались в узел, и распутывать их было спасительным успокоением. Питала страсть к церковным песнопениям, оставаясь категоричной атеисткой, ей были симпатичны старые полуразрушенные церкви и разнообразие узоров на крестах, а слезы могли пойти лишь при виде заката в деревне, колокольного звона и вкуса бабушкина борща. Наверное, поэтому ей нравилось здесь, в этой провинции и скорее селе, нежели городе. Нравилось в этой тишине, отрешенности, и как ночью вместо гула машин она слышала крики сов. Дарья смотрит на этот полупустой инопланетный вид из своего окна и видит там свои четырнадцать лет. Видит как идет по этому же снежному двору, как сидит на выцветших качелях от тоски, ловит фантомы подростковых воспоминаний. А на заднем плане необъятный языческий лес, жуткий, манящий. Порой зимой в бессонные ночи она ловила на этом сибирском небе фрагменты сияния, и сердце её сжималось. Сжимается оно и сейчас, когда она слышит за спиной тихие шаги матери, которые она всегда отличала среди всех остальных. Несколько минут назад мать точно так же тихо и робко стояла в этом одиноком дворе рядом с мужчиной, а теперь с ней. Боится ли она? Из-за этого ли она здесь? — Как школа? — мягкий, хриплый голос. Часто слишком незаметный, как и она вся, и оттого раздражающий. — В порядке. Словно и не уезжала. — она не поворачивает даже корпус, пусто вглядываясь в начавшуюся метель за окном. Завтра будет морозно и солнечно, и ноги утонут в сугробах. — Это хорошо. — сама не веря в эти слова, мать какое-то время так и стоит сзади, словно решаясь на еще одни слова, которые так и не произносит. За ней остается лишь щелчок дверной ручки. Точно ли хорошо? *** Зима пахнет сплошным насилием, и ей это совершенно не по душе. Каждый год Дарья боится, что наступит вечная зима и она никогда не увидит лета. Каждый год, когда январское солнце выжигает ей глаза и мороз щиплет щеки, она не понимает — как какое-то солнце способно растопить эти тонны снега? Сегодняшнее позднее утро высосало из неё все накопленные силы, потраченные на переставление ног по рыхлому снегу, и на завязывании колючего шарфа. А еще на то, чтобы не сойти с ума от адаптации к новой-старой школе. И пусть здесь ей был знаком каждый угол и кабинет, она ловила острое чувство дереализации, заставляя себя при этом как можно быстрее привыкнуть ко всему заново. И привыкнуть в том числе к тому, что их школа была единственной, где так и не поставили пластиковые окна. Дарья бесцельно стояла у сквозных окон в пустом коридоре школы, придя зачем-то слишком рано, она смотрела на безлюдное крыльцо школы, пока её взгляд не зацепился за высунувшегося в окно Мирона. Его окно находилось прямо на углу здания, слишком близко к тому, у которого стояла она. Весной она часто видела, как школьники открывают окна в коридоре и переговариваются с ним, пока он бесстыдно курит в своем кабинете. Вот и сейчас он делает первую блаженную затяжку, хмуря брови, и совершенно не замечая взгляда на него. И в этот миг Дарье сделалось так до глупого одиноко, как не было еще за все время приезда, она вдруг поняла, что так мало говорила с кем-то за все эти дни. Их разделяло всего два несчастных стекла, мешая ей быть услышанной даже сейчас, когда ей больше всего этого хотелось. И она импульсивно раскрывает старые окна, вдыхая морозный воздух, который моментально насквозь прокалывает грудь. Он удивлено смотрит прямо на неё сощурив глаза, а затем тихо усмехается. Он всегда носит свое привычное лицо с нотками безразличия, и обычные истории. Никакого шанса на внезапную трагедию, и на внезапное счастье тоже. Обожает резать твердые сыры кубиками, крафтовую бумагу и сливовый цвет. А еще стоять на одной ноге, пока варит кофе, холодный джаз, петь а-капельно находясь прямо за роялем, и южные фасады зданий. И еще любит узнавать. Он смотрит на оторвавшую его от мыслей девчонку, и тоже узнает, даже без слов. А еще он запомнил, что ему понравился звук её имени. — Замерзнете, Дарья. — мужчина делает небрежно затяжку, не сводя с неё темных глаз, под которыми стало тяжко. Он улыбнулся ей, удивляя этим. Видела ли она раньше это? — Тогда я не смогу вам рассказать. — она облокачивается предплечьями на подоконник, чуть сильнее высовывая голову из окна, и прядки её каштановые подхватил ветер. Ему нравится и всегда интригует такое отсутствие приветствий и формальностей. — Что же вы хотели рассказать? — на лице у него наигранный интерес из вежливости, а ей это абсолютно все равно. — Мне сегодня снилось, словно я была в театре, где у всех рот был растянут в жуткой широкой улыбке, кроме меня. И вот я отчаянно старалась растянуть её тоже, рвала и рвала уголки губ в разные стороны, царапала, резала бритвами, но кожа все не поддавалась. Мой рот был непозволительно обычный, а сон очень долгим, в котором я так и стояла в туалете напротив зеркала, в попытке изорвать рот в кровавую улыбку. Больше всего с ума от одиночества и тоски она сходила именно по ночам. Особенно после подобных снов, которыми даже поделиться было не с кем. Ей казалось очень интимным — делиться друг с другом снами, которые будет действительно важно услышать. Иногда одиночество становилось настолько сильным, что она была готова поступиться своей гордостью и поделиться этим с людьми, с которыми уже давно не общалась, или которые даже разбили ей сердце. Только вот никогда этого не делала, отдергивала руки от импульсивного порыва, и на утро была себе благодарна. Но сегодня тоска к утру не отступила, а скорее обострилась. Наверное, именно поэтому она сейчас совершила такую глупость и рассказывает впервые за долгое время кому-то свой сон. Учитель музыки просто удачно подвернулся ей под руку, и еще чуточку вызвал доверие. Он внимательно смотрел ей в глаза, подбирая слова. — А что это для вас значит? — озадачил её он. — Может быть, мое лицемерие. — пожала плечами она, не скрывая очевидного. Она давно перестала отрицать эту свою черту, и мало того, осуждать это в других. То ли общество её такое всегда окружало, то ли и правда, в каждом из людей оно есть. Ровно как и эгоизм, которым она даже порою гордилась. Мирон лишь глухо рассмеялся, уводя взгляд в сторону. — Отличный ответ. Анализ снов бывает полезен, даже если это бред. — он попутно затушил сигарету о снег на козырьке подоконника. — Я часто нахожу в них вдохновение, хотите тоже расскажу о последнем сне? Дарья растерянно кивнула ему на автомате, не совсем понимая действительно ли хочет услышать. Абсурдность ситуации начала ей чувствоваться только сейчас — вот так стоять и разговаривать из окон о снах с учителем. — Мне снилась книга, которая проступала на спине человека. На ней появлялись предложения и исчезали, потом проступали новые. Но как жаль, я запомнил только одну. — он ненадолго замолчал, вспоминая её в точности. — «Я обращаюсь к этому событию не одним лицом, а миллионом лиц». Потрясающе поучительно, не считаете? — Мирон удивительно буднично улыбнулся ей, или же своим мыслям. — И кинематографично. Из этого можно было бы сделать перфоманс. — она сказала то, что первым пришло ей в голову, а его сон неожиданно восхитил её. — Да, пожалуй. После этих слов прозвучала оглушительно-мерзкая трель звонка, скоро начнется хаос. Дарья разочаровано вздохнула себе под нос, ненавидя то, как всегда не вовремя что-то мешает продолжению разговора. Ей до ужаса не хотелось видеть лица одноклассников, отсиживать уроки, стараться вливаться в общество. И еще её чуточку кольнуло отсутствие уроков с Мироном на этой неделе. Ей нужно было так мало, чтобы ей понравится. Она ненавидела это в себе. — Удачного дня вам, Дарья. — кивнул он ей, собираясь закрыть окно, но потом вдруг остановился, ловя мысль. — И делитесь снами, если они снова будут. Она попрощалась с ним и он громко закрыл окно, скрываясь. За спиной она услышала открывающиеся двери классов и гул разговоров, которые все больше и больше заполняли коридор и её личное пространство. На неё все еще освежающе дул морозный ветер, который она игнорировала весь разговор, а теперь он чувствовался очень остро, но ей так не хотелось закрывать окошко. Это был словно извращенный вид селфхарма, Дарья уже плохо ощущала пальцы на руках от холода, но это иронично помогало чувствовать себя живой.