Мирон

Через пару недель она привыкла, выстроила даже подобие рутины без которой было невозможно. В Петербурге её нетерпеливо ждали любимые места и улицы, по которым она ходила каждый день по своим делам. Мимо Сенного рынка, мимо любимого букинистического, как часто заходила в кофейню, где был потрясный фильтр. Все эти виды, каналы, мосты и притягивающие взгляд арки ведущие во дворы — создавали чувство дома и правильности, чувство, что в её жизни все нормально. А здесь не за что было зацепиться, но она все равно пыталась. Пыталась сделать ритуалом рассматривание заснеженного двора рано утром, в котором было пусто. Перед тем как уйти на вторую смену в школу, она пыталась найти хотя бы несколько минут чтобы посидеть на диване на кухне и почитать. А по пути на учебу всегда ходила одним и тем же маршрутом, каждый день пытаясь увидеть, как могло поменяться пространство и как оно выглядит сегодня — падает ли на этот дом солнце, уменьшилось или увеличилось количество снега за ночь, а подняли ли с поребрика ту потерянную детскую перчатку? Дарью бесила работа и вахты отца, которые тянули всю семью за собой, её бесило невозможность самой распоряжаться жизнью и где ей сейчас находиться. Она ужасно ждала окончание школьной жизни навсегда, чтобы взять судьбу в свои руки и больше никогда не мотаться за отцом, наблюдая как мать сходит с ума от одиночества. В этом они были с ней похожи, и это самое главное, что пугало Дарью. Она видела в ней себя, так же хватающуюся за тепло и внимание, за общение. Может быть, именно поэтому ей нравился этот один-несчастный день в неделю, когда у них была музыка, которую оставляли в расписании в качестве отдыха. Ей нравилось, как Мирон не загружал их теорией и бесполезной чепухой, но старался найти темы для беседы и рассуждений, и иногда ему это удавалось. Вот и сегодня вечером на последнем уроке он привычно опоздал на десять минут, ворвался как смерч, и сел обыденно на краешек стола. За окнами сумерки и снова надоевший снег, который трудно было разглядеть из-за включенного света, и она замечала там очертания своего силуэта. Он даже не дал им пары минут на переключение внимания, не дал никаких подводящих слов, а просто заявил: — Сегодня давайте немножко пооткровенничаем, и может, я наконец пойму, что в ваших умах светлых. Подумайте, с какой музыкой вы себя ассоциируете и почему. Хорошая практика анализа, вам уж точно полезно будет. — сказал как отрезал, а потом дополнил, вспоминая важную мысль. — Если что, неправильных ответов нет. Их всех словно пришибло, в классе стояла давящая тишина. Кажется, никто особо об этом не задумывался, и вопрос этот показался интересным, это было редким для их класса. Дарья уже давно нашла ответ на него, но сомневалась, что будет сегодня здесь этим делиться, вероятно, она просто соврет или скажет, что не знает. Она привыкла, что здесь высмеивают вкусы друг друга, привыкла что все подкалывают всех без разбора и никогда не относятся серьезно. Лучше не привлекать внимания и дождаться выпуска, чтобы сразу же уехать и забыть обо всех. — Ну-с, Влад, может с тебя начнем, рокер? — Мирон кивнул ему нарочно, уже зная его вкусы. Когда-то ученик ходил к нему на пару уроков вокала, но то было давно. — Ну, у меня нет конкретной песни, но я больше всего слушаю «Powerwolf», все их альбомы, но не знаю, что это может обо мне сказать. Может, я просто агрессивный? — парень усмехнулся, стараясь заранее защититься от подколов. Дарье стало печально от такого замечания. И, кажется, это все равно не помогло, ведь рядом раздался очередной голос одноклассника, который не смог промолчать. Как и всегда. — Ну конечно, ты прям как тот волк с обложки — рычишь, но вот кусаешь только булки в столовке. — Интересно, — Мирон задумчиво хмыкнул, игнорируя и перебивая смешки в классе, и краем взгляда заметил, как Дарья закатила глаза. — Здесь у нас религиозная символика, гроулинг, тексты про вампиров и воскрешения… А ты сам себя ассоциируешь как такого альфу или же как жертву? — ему вдруг захотелось пораздувать тему и помочь мальчишке чуть больше понять себя, в этой школе так поразительно-скучно, что он в некотором роде заделался психологом. Но анализировать людей через музыку он научился еще в консерватории. — Ну и вопросы у вас, Мирон Александрович. — Влад слегка покраснел от неловкости темы и от очередных перешептываний, пусть и сам часто выкидывал грубые шутки, а сейчас вдруг стало не по себе. — Мне просто кажется, что в их песнях много энергии, силы… — Да, сила — отличное слово. В психологии даже есть теория: слушатели тяжелой музыки часто на самом деле ищут контроль над хаосом внутри себя — или снаружи — это не так важно. Может, ты просто хочешь приручить через прослушивание своих демонов, или почувствовать такую же силу, бунт. — Влад слушал и молча ковырял ногтем краешек своего стула, внутренне соглашаясь, но не признаваясь никому. Дарья слушала эту параллель и ей хотелось раздраженно фыркнуть, сейчас она была даже не лучше их всех, ведь не верила в серьезность этих слов. Все парни в классе казались ей такими черствыми и бездушными, поверхностными. А те, кто даже были нормальными, старались не показывать этого и поддакивать остальным. Однажды в том самом седьмом классе они забрали её рюкзак и кидали по кругу, она злилась и ничего не могла поделать. Она видела одно единственное сочувствующее лицо среди всех, он просил у неё прощения трусливыми глазами, но продолжал перекидывать сумку, смеясь наигранно, но все-таки смеясь. Это была последняя капля разочарования. — Или ему просто нравится, когда его считают антигероем. — она не удержалась и почти что выплюнула эти слова, делая вид, что что-то рисует в тетради. — Чего ты там… — Влад начал было огрызаться, но был сразу же перебит голосом учителя. — Постой-постой. — он жестом руки остановил ученика, задерживая глаза на Дарье чуть дольше, чем нужно. Все последние уроки она не произносила ни слова, была отрешенная и отсутствующая. Он не давил, но уже начал было забывать её тембр голоса. — В этом есть мысль. Музыка — это ведь, еще и маскарад. Люди примеряют роли, которыми прикрываются, или же которые боятся прожить. — он многозначительно посмотрел Владу прямо в глаза, и тот прекрасно считал его взгляд. Кажется, его ждет вечер рефлексии. Класс немного оживился в этот тоскливый вечер, до окончания урока было всего несчастных двадцать минут, и можно будет выбежать в сибирскую зиму, покидаться традиционно с друзьями снежками и разойтись по домам. Полина подняла руку, девчонка с золотистыми волосами, тонкокостная и с идеальным подъемом стоп, когда-то они пытались подружиться. Но не вышло. — Тогда я — Бьорк. Она такая… не от мира сего. Она для меня про побег в другую реальность, я бы хотела быть такой же. — она произнесла это, даже не подозревая, что в глазах других уже такая. Дарье захотелось ей даже улыбнуться. — Бьорк, — Мирон прищурился, вспоминая. — Кажется, она носит платья-лебеди и поет про атомы. Прекрасный выбор. Ему начинал нравиться сегодняшний вечер чуть больше, чем обычно. Обычно в это время он уже немного уставший, раздраженный и желающий закрыться на все замки. Поэтому и опаздывал вечно на последний урок в расписании, задерживаясь в собственном кабинете дольше, чем положено. Он либо курил, либо тупо смотрел в потолок, лежа на небольшом диване. Слышал, как напротив его кабинета орут школьники разных возрастов, абсолютно неважно какой это был класс, они все были одинаково дикие. После долгой работы в театре он был ошеломлен, когда приехал сюда и ступил на свой первый урок. Ему хотелось сорваться, накричать и обматерить всех шестиклассников. Так было еще на протяжении года, нервишки сдавали, глаз дергался и сигареты стали кончаться за полдня. А затем он принял это и смирился, он выработал свой подход — такой чуть пофигистичный, но строгий. Но иногда получались такие вот вечера как сегодня, когда он мог увидеть ту сторону личности учеников, которую мало кто видел. Он мазнул глазами по Дарье, по ее черной обтягивающей водолазке, почти что душащей. Её руки были скрещены на груди, закрытая поза. В этот момент она выглядела непривычно надменно, раздраженно. Ему бы хотелось послушать с кем она себя сравнивает. Он готов дать руку на отсечение, что это будет нечто мрачное. Но рука поднята снова не та. — Я был бы песней «Karma Police» у Радиохед, хотя и не только ей. — это был тот самый мальчишка, который несколько лет назад не нашел в себе сил остановить кидание её рюкзака. Она посмотрела на него, мысленно изничтожая за одну из её любимых песен. Тонкая личность, как же. — Опять ты со своей депрессухой… — раздалось где-то на последнем ряду, и снова насмешки. — Заткнись, ты даже о них нихрена не знаешь. Они для меня про пустоту и про то, как все вокруг типа фейковое. — он небрежно махнул рукой обводя кабинет. — Не ожидал от тебя, ну даешь. — Мирон усмехнулся и постучал задумчиво пальцами по столу. — Том Йорк как-то сказал, что их музыка — это звук лопнувшей лампочки в туннеле. Нравится мне это сравнение, есть в этом что-то. — Ага, но лампочку можно вкрутить и заново. — парень улыбнулся, радуясь, что нашел понимание от преподавателя. А затем трель звонка и гул в классе. Одиннадцатиклассники с космической скоростью повылетали из кабинета в пустой тихий коридор школы. Кажется, сегодня они были последними перед закрытием, как часто бывало. Ей нравилась такая мрачная пустота школы поздно вечером, когда за окном темень и пурга, сквозняк воет в коридорах, и слышен стук шагов. В этом была необъяснимая магия, что-то таинственное, сокровенное. Она иногда задерживалась на лишних десять минут, просто ходя по коридорам, и в животе было волнующее чувство. Вечер явно её любимое время суток, особенно зимой. А сейчас же ей было слегка досадно, что она не успела ничего сказать. Только под конец она начала думать о том, что можно и высказаться, и плевать на них всех. Или возможно, ей просто хотелось произвести на Мирона впечатление, как и все остальные. Ей катастрофически не хватало понимания и диалога. Вечер опустел. Кабинет опустел. Она нарочно собирала вещи медленнее, наблюдая за преподавателем. Она заметила, как у него задрался рукав пиджака и он поправляет часы, под которыми прятался бледный шрам на запястье. Она удивленно приподняла бровь, пряча взгляд. А он посмотрел прямо на неё. — Дарья, а вы почему отмалчивались сегодня? Я был заинтригован. — он придал голосу слегка наигранные нотки, не желая выдать своего искреннего интереса. Глупость. — У нас половина класса не сказала ничего, видимо, вы сегодня не уснете. — прикрылась она сарказмом, а сама в глубине души желала его вопроса. Глупость. Он снисходительно ухмыльнулся себе под нос, собирая бумаги в файл. Ему стало даже жаль, что она не активничает на его уроках каждый раз. — Обещаю уснуть, если поделитесь своим ответом. — продолжал шуточным тоном он, услышав от неё совсем нешуточный ответ. — Как только давно я услышала «Реквием» Моцарта, то поняла, что это будут саундтреки к моей жизни. Ну тот, что незаконченный. И особенно «Лакримоса». — Он выждал паузу, вспоминая как звучат произведения, подставляя их под Дарью. — Потрясающе. Вам идет. — в его иссиня-черных глазах она мимолетно уловила уважение, и даже узнавание. Понимание трагичности и драматизма, которые в ней определенно присутствовали, и которые она всегда романтизирует. Она бы поставила на фон их встреч именно Лакримосу. — Да, оно прекрасно. — А знаете, что самое прекрасное для меня в «Реквием»? — она дала ответ ему на этот вопрос едва заметным кивком головы. — Для меня он полон света. Как будто смерть — это не конец, а недосказанная мелодия. По мне так, не стоило ничего дописывать и завершать, все получилось до ужаса символично. — А почему вы сказали, что мне идет? — зацепилась за слова она. — Вы просто часто такая же мрачная, и носите в себе много невысказанного, возможно. — выделил он последнее слово особенно четко, давая понять, что это все лишь его фантазии. Они замолчали, и тишина эта начала почти что давить на затылок. Она совсем не знала что ему ответить на очевидное, чувствуя, как начинает раздражаться на него. За то, что совсем не зная её, он каким-то образом узнает, и каким-то образом смеет говорить об этом. Он всего лишь учитель, пусть и нравился ей. — Прошу прощения, Дарья. Это было неэтично с моей стороны. — Он заметил нахмуренное выражение её лица и вдруг опомнился, что не должен говорить подобное ученицам. Но такое уж у него сегодня настроение. — Это мягко сказано. — огрызнулась она. — Ну что же вы так сразу. Просто высказал предположение. — Мирон между делом прошел в конец класса мимо неё, и её едва коснулся ветер. Он достал из шкафа зимнее пальто, и конечно же, черное. — А вы не могли подумать о том, что я просто не вижу смысла ни с кем делиться, если все равно через полгода уеду и не вернусь? Дарья сделала шаги к двери, намекая скорее себе, чем ему, что этот странный диалог пора заканчивать. Она не видела смысла ни с кем откровенничать, но сама сейчас показывала обратное. Разве не за этим она невольно осталась? И гардероб скоро закроют… — Тоже верно. — он кивнул, соглашаясь и принимая поражение. — Говорю же — я просто до ужаса нетактичный. Он произнес это так легко, что ей стало вдруг кошмарно неловко. Неловко от того, что заводит беседы, не имеющие отношение к учебе, и выглядит наверняка глупо. Не она первая, и не она последняя. Хотелось дать себе затрещину за желание всегда быть особенной в глазах других. А Мирон всего лишь ей подыграл, как делает это на уроках с другими. Дарья увидела как мужчина накидывает верхнюю одежду, и поспешила сбежать даже не попрощавшись. *** Когда она спускается с как всегда скользкого крыльца, вокруг уже тишина и ни одной души. Фонари отбрасывают желтый свет на свежий снег, а пар исходит даже от выдоха носом. Дарья кутается в бесячий шерстяной шарф, и забавно шуршит пуховик при движении. В нем она чувствует себя отвратительно и нелепо, но она слишком чувствительна к холоду, чтобы одеваться иначе. Она направляется к калитке, и слышит сзади скрип шагов. Она оборачивается — и снова учитель музыки, спустился с последней ступеньки, поднимая воротник пальто. Её ногти впиваются в ладошки, когда она вспоминает что не попрощалась. Видимо, все-таки придется. Он в метре от неё, и дымка дыхания висит между ними. — Дарья, прошу прощения, что снова вас задерживаю. Но... вы же из Петербурга? У неё кольнуло что-то в груди. — Да. — она спрятала нос в шарф. — А что? Он поравнялся с ней, засунув руки в карманы. Дарья заметила, что он не носил перчаток, и это показалось ей несколько ребяческим. И еще показалось, что слишком много его общества за один вечер, хоть ей это и нравилось. Но вероятно, после такого она увидит его еще нескоро. А это уже было досадно. Она посмотрела на него боковым зрением, чтобы было не так открыто, и в этот момент он улыбался чему-то своему. — А вы помните, как пахнет гранит у воды после дождя? В его голосе — не привычная преподавательская строгость и сдержанность, а что-то хрупкое, будто вот-вот воспоминание рассыплется. — Как мокрый камень и старые книги. Эту сырость сложно передать словами. — она пожала плечами, стараясь вспомнить как можно подробнее. Внутри защемило и стало тоскливо. Как же ей нужен был дом. — И пахнет тогда Нева железом и одиночеством. — говорит он тихо, почти про себя. Дарья резко поднимает глаза на его такое же тоскливое выражение лица, его темные волосы покрыли тонким слоем снежинки. Проведешь ладонью — и прядки станут мокрыми. Мягкие ли они? Она поняла, что он знает. Знает не по рассказам. — Вы… вы тоже оттуда? В ответ ей лишь рассеянный кивок головой, и профиль его лица изысканно-красив. Греческие носы ей нравились. В этом кивке было много личного, и туда, вероятно, лучше не заходить. Но она все-таки попробует. — А почему вы спросили? — Просто не хочу забыть. — он словно отмахнулся, натягивая излюбленную полуулыбку. Хватит на сегодня откровений, эта одиннадцатиклассница уже знает неприлично больше, чем остальные. Они дошли, наконец, до калитки в полном молчании. На улице словно что-то надломилось, и он не предлагает проводить, это было бы лишним и она бы все равно отказалась. Дарья бросает тихое «до свидания» и спешит уйти, а он еще чуть постоял на морозе, пока её следы не слились с темнотой.