Мирон

В тот промозглый вечер Дарья шла из магазина домой, удивительно улыбчивая, ведь сегодня ненадолго вернется отец. После возвращения сюда он практически сразу уехал, и она снова стала как будто бы маленькая. Она вспомнила это щемящее чувство тоски по родителю, какое испытывала всегда в детстве, когда папа уезжал. Дарья питала большую нежность именно к нему, может потому, что мама всегда в своих облаках и карьере, которая с годами все равно увяла. И стоило ли оно того? Ей тяжело было это понять, но единственное что она точно понимала — свою грусть по детской беззаботности. И грусть по отсутствующей связи с мамой. По той, с кем она могла бы делиться личным и прийти за советом, с которой могла бы прогуливаться вечером под руку, которую могла бы приглашать в театры, особенно зимой. По той, которой могла бы гордиться и гордиться крепкой связью и пониманием с ней, быть друг другу поддержкой, когда они обе такие одинокие сидят в квартире, каждая по своим углам. Она мало что знала о жизни матери и о том, чем она горела и жила. И сколько бы ни расспрашивала, ни разглядывала фотографий в альбоме её юности, она на все отвечала односложно. «Да, это моя подруга с начальной школы», «Это просто компания друзей», «Это я раньше занималась гимнастикой», «Мы познакомились с папой на дискотеке». Очень познавательно. Дарья просто приняла эту сухость, и отстранилась сама. Отец тоже не отличался красноречием и пониманием, но был к ней чуточку теплее. Он читал с ней сказки в детстве, научил её не падать на коньках, и до сих пор из поездок привозил маленькие сувенирчики, её мини-талисманы. Рельефный камушек, ловец снов, подвески на шею. Она ценила эти мелочи и оберегала. А потом они садились за стол и ужинали как в праздник, хотя для неё это действительно было так. Она с удовольствием устраивалась на диване с отцом и включала канал «Культура», который он почему-то особо любил, говорил, что это помогает ему расслабиться и выдохнуть. С возрастом девушка начала его даже понимать. Поэтому сегодня на губах улыбка, пусть уже и не такая широкая как в детстве. Радость с каждым разом притуплялась, выцветала потихоньку, либо же просто не хватало эмоций её проявить. Как бы то ни было, она со сладким чувством срезала путь через заснеженные дворы, в которых бегала ребятня и каталась с самодельных горок. Воскресенье. Легкое и беззаботное, но с привкусом горечи перед следующим днем. Ей оставалось свернуть лишь за угол дома, но она так и не смогла. Замерла, застыла, а по телу — словно тысяча иголок. Еще чуть-чуть, и внутри что-то разобьется. Зимой всегда все хрупкое, стеклянное. На углу дома стояла мать, а рядом с ней мужчина, лицо которого она видит лишь в пол-оборота. Видит лишь отчетливо его дубленку, так напоминающая папину. И видит почти что страдающее лицо матери, словно извиняющееся, но не перед ним. А перед Дарьей, хоть и не видит её. Мать что-то шепчет, наклоняясь к его лицу, а в глазах тревога. Они шепчут, словно пытаются скрыть что-то даже от стен домов, которые единственные их окружают. Внутри поднимается раздражение, липкое и противное. Она видит как после их шептаний он осторожно, почти невесомо касается её руки. Она не отдергивает ладонь, и Дарье молча становится все понятно, когда она замечает в глазах матери успокоение. Она сделала большой крюк вокруг дома, чтобы больше их не увидеть. В ушах звон, а в груди колется что-то. «Отец приезжает сегодня. Отец приезжает.» — повторяла она про себя снова и снова. *** Она нарезала овощи для салата, когда в прихожей глухо хлопнула дверь. За окном внезапно начался снегопад, она безразлично стояла к нему спиной, только холодный воздух слегка обдавал спину. Дарья всегда любила находиться в помещениях с приоткрытым окном, а особенно засыпать. Мать всегда злилась на эту холодрыгу в квартире, и заставляла закрывать все наглухо. Но сейчас она принципиально не стала бросаться к окну и скорее его закрывать. Внутри включилось забытое детское упрямство. Женщина вошла на кухню, и от неё пахло морозной свежестью, а еще шлейфом чужих духов, такими приторно-сладкими. Дарья сжала рукоятку ножа чуть сильнее. — Папа будет где-то через час, недавно звонил. — её голос звучал чужим, отстраненным. — Помоги мне накрыть на стол все. — бросила мать через плечо, собираясь выйти с кухни. И она заметила, как та избегает её взгляда. — А ты ему тоже поможешь? — импульсивно произнесла она, совсем не зная чего хочет этим добиться. — Или уже нет? Мать застыла в проходе, сжимая в руках тарелки, которые прихватила с собой. — О чем ты? — Я видела тебя на углу. Ты была не одна. — она неуверенно опустила голову, глупо разглядывая свои запястья. Словно они поменялись ролями и теперь мама должна перед ней отчитываться. Но Дарья не была к такому готова. Тишина повисла густым маревом. За окном завыл ветер. И ей почему-то всплыло теплой патокой воспоминание о том, как Мирон Александрович обращался к ней на «Вы». Это «вы» звучало как «я тебя вижу». — Даш… — она услышала ненавистную форму своего имени, и ей захотелось от него отречься. Дома никто не звал её официально, но сейчас ей стало от этого неприятно. — Он просто поддерживает меня. Ты особенно знаешь, как тяжело, когда папа в отъезде. — Поддерживает за руку? — она усмехнулась, и усмешка эта была до боли колючей. В глубине души она злилась на то, что понимает. Понимает эти чувства и желание тепла. И злилась на то, что никто из них двоих так и не нашел иного способа восполнить это. Потому что друг у друга их не было. — Я не обязана перед тобой здесь оправдываться. Мы взрослые люди и сами со всем разберемся, и если ты позиционируешь себя взрослой, то не будешь лезть. Радуйся лучше, что отец соизволил приехать. Лучшая защита — всегда нападение. Мать ушла, и ей захотелось кинуть ей вслед недорезанный лук. Чтобы он разъел глаза и заставил слезы катиться из глаз, чтобы вызвать в ней хоть что-то, чтобы Дарья видела, что ей так же больно. Эти чувства не отпускают и потом, а черным осадком оседают на дне желудка, куда с трудом лезет ужин. Гостиная была залита действующим не нервы желтоватым светом старой люстры. По телевизору шло какое-то бестолковое ток-шоу, и зрители на фоне слишком громко аплодировали и смеялись. За столом пахло жареной картошкой и тушеной говядиной, все как обычно. Отец вернулся уставший, но довольный. Мама привычно поцеловала его в губы, а он обнял её с теплом за талию. Это всегда вызывало в Дарье чувство умиротворения, но только не сегодня. А может, стоило отпустить эту ситуацию? Она не знала как будет лучше, ведь с ней такое впервые. Они втроем сидели за столом, и папа рассказывал какие-то истории с работы и про своих коллег. Она слушала вполуха, хотя обычно слушает внимательно. В голове — сегодняшний день, подготовка к егэ, завтрашняя контрольная по физике, которую она не переносила. А еще невозможность поделиться семейной ситуацией, и попросить совет. Еще и низ живота кололо, как всегда, невовремя. Она перевела взгляд на обветренное лицо отца и на то, как он накладывает вторую порцию из сковородки, которая стоит посередине стола. Он о чем-то говорит и смеется, и смех его разбивается о молчание. Ей стало жалко его, потому что она не смеется и не поддерживает. Мать же сидела напротив, сжавшись, будто готовая к удару. Её взгляд скользил мимо дочери, цепляясь за кадры на экране — там кто-то плакал, очередная семейная драма. Будто своей недостаточно. — Даш, ты чего киснешь? — отец потянулся за хлебом, и крошки сыпались на скатерть. — В школе всё нормально? Подружки есть хоть какие? А он все о подружках, будто не о чем спросить. — Нормально, — пробурчала она, так тихо, что слово почти утонуло в треске телевизора. — Нормально? — мать ядовито усмехнулась. Её голос звучал словно нож по стеклу. — Сидит целыми днями в наушниках, в комнате заперлась, будто мы ей чужие… — Может, есть от кого закрываться? — Дарья подняла глаза и в них горел холодный огонь. Она меньше всего ожидала от неё такого, словно они враги какие. Они же должны быть семьей. Отец замер с куском хлеба на полпути ко рту. — Чего это вы друг на друга смотрите, как кошки? — он фыркнул, пытаясь растопить лёд. — Нин, ты же сама говорила, переходный возраст… — Переходный возраст? — мать засмеялась сухо. — Это когда уже взрослая дочь все врет, хотя пора бы взрослеть? Ей стало до истеричного смешно. Она словно слушала не свою обычно тихую мать, а совсем незнакомую женщину, которая решила показушно отыграться. Как же глупо. — Это я вру? — она недоуменно усмехнулась, ковыряя вилкой картошку. — Кто еще из нас тут на самом деле прячет глаза? — Все, Дарья, хватит! — она впервые за много лет повысила на неё голос, нервно бросив вилку на тарелку со звонким звуком. — О чем это вы? — спросил глухо отец, смотря на жену. По его взгляду Дарья поняла, что догадка проскользнула у него перед носом. Он был далеко не глупым мужчиной, и умел понимать все с полуслова, чему она всегда старалась научиться. Быть внимательной к словам и жестам, к каждому микро-движению. — Ни о чём. — мать встала, её голос слегка дрожал. — Она так говорит наверняка потому, что ненавидит нас за то, что мы заставили её снова переехать в эту дыру. — Дыру? — отец поднял на них свои уставшие не по годам глаза, словно эти слова сказала она, а не мама. — Это я виноват, да? Что работаю, чтобы вас кормить? Телевизор захлебнулся рекламой — счастливая семья ела йогурт, смеясь в белоснежной кухне. Дарья, не выдержав, встала изо стола, прихватив тарелку, чтобы медитативно помыть посуду. Это было ложью. Все вокруг. И особенно слова матери, они отдавали спазмом в сердце, она никогда не думала о ненависти. Она часто раздражалась, особенно из-за переездов, но никогда не ненавидела родителей. Как же легко прикрывать свои грехи детьми. — Все вранье. — тихо произнесла девушка, выходя из комнаты. *** Утро понедельника выдалось ожидаемо морозным, и уроки сегодня начинались чуть раньше обычного. Она чувствовала себя вымотано, и внутри сидело неспокойное чувство, какое обычно бывает после ссор и после почти бессонной ночи. И еще давили сегодняшние шесть уроков, которые хотелось промотать как пленку. Она пришла как всегда раньше, чтобы успеть походить в тишине коридоров, и на школьном дворе сейчас было так же приятно безлюдно. Дарья подходила к крыльцу, мысленно матеря дворника, который очистил с дорожки весь снег, под которым был чистый лед. Ботинки скользили, и она старалась балансировать как только могла. Она была так сосредоточена на своем выживании, что совсем не заметила вышедшего из поворота Мирона, который сегодня тоже пришел пораньше. Зато он её прекрасно заметил, и наблюдал, как она медленно переставляет ноги на льду. А еще он помнил о том особо опасном участке у самых ступеней. — Дарья, осторожнее, там… — он было начал, но её нога уже поскользнулась. Её тело резко дернулось назад, нога съехала вперед, и мир словно перевернулся от такой неожиданности. Ни одна зима еще не обходилась без этих нелепых падений, особенно у кого-то на глазах. Но сегодня вместо жесткого удара её успели обхватить руки — твердые, но аккуратные. — Всё в порядке? — голос Мирона прозвучал прямо над ухом, сбивчивый от адреналина. Она замерла, чувствуя, как его ладонь прижимается к её спине даже через пухлый пуховик, а другой рукой он придержал её за локоть. Пространства между ними едва хватило бы для такта паузы. Её затылок касался его груди, а дыхание, смешавшееся с морозным паром, вилось в воздухе облаком. Он вдруг почувствовал, что от её волос, которые выбились из-под шарфа намотанного на голову, пахнет мылом с нотками мёда. Это был запах, сочетание которого он раннее не встречал, и это его удивило. Его пальцы дрогнули, но он не отпустил девушку сразу, боясь, что она снова потеряет равновесие. — Да… спасибо. — Дарья выпрямилась и смущенно отошла лишь на пару сантиметров. Все произошло так стремительно быстро, что её мозг еще не успел осознать того, что произошло. Она упала ему прямо в руки. «Какое же клише» — пронеслось у неё в мыслях, и стало смешно. — Вы всегда так спешите? — он остался стоять близко, заслоняя её от легкого ветра. — Здесь же сплошной каток. — Не ждала, что кто-то будет подстраховывать. — она поправила шарф, избегая его взгляда. Дарья старалась не думать о его руках на её предплечье, пусть и через пуховик. Они ощущались очень отчетливо и по-настоящему, не как в мыслях. В мыслях она видела лишь оболочку, но не могла даже вообразить само физическое касание. Ей сложно уловить момент, когда и зачем она думала об этом, это происходило невольно. Она даже и не допускала, что это каким-то образом может произойти в реальности, но вот оно произошло, и он держал её как стекло. Она сжала ремень сумки, пытаясь заглушить дрожь в коленях. — Придётся теперь дежурить у крыльца. — Мирон сделал шаг назад, давая ей пространство, но его улыбка была мягкой. — Предупреждать всех о коварстве местного льда. — И как вы планируете это делать? — Дарья наконец подняла глаза, и в её взгляде мелькнула искорка вызова. — Станцуете сигнальный танец? — Может, просто возьму за руку. — он произнёс это небрежно, без подтекста. А может, она его не заметила. Тишина повисла между ними гуще морозного тумана. Где-то вдалеке слышался смех детей. — Это… звучит как злоупотребление должностью. — они начали подниматься по ступенькам, а уголки её губ дрогнули. — Тогда назовём это профессиональной необходимостью. — он открыл дверь, пропуская её вперёд. — Чтобы одна из лучших учениц не рассыпалась у входа. Её брови изогнулись в удивлении, которое она не показала. Дарья была уверена, что это снова его несерьезные словечки, ведь она здесь совсем недавно. Она проскользнула внутрь, бросая через плечо: — Лучшая? Но почему-то в журнале последняя оценка «четыре». — А вы хотели особое отношение? — он приподнял бровь, следуя за ней, ловя взгляд её весенних глаз. — Ни в коем случае. Просто проверяю, насколько ваши слова… — она замялась, ища нужное слово. — Соответствуют действительности? — он закончил за неё, и в его голосе зазвучала тёплая нота, которую она раньше не замечала. — Дарья, я просто всегда говорю то, что думаю. Они прошли в холл через турникеты, и она наконец сняла с головы этот дурацкий шарф. Волосы её каштановые успели наэлектризоваться и некоторые прядки торчали в разные стороны. Она поспешила их пригладить, а в глазах Мирона застыла скрытая улыбка. — Значит, мне придётся чаще падать, чтобы проверять вашу честность? — она повернулась к зеркалу и в отражении их взгляды встретились. — Лучше просто спросите. — он улыбнулся, и в этот момент звонок его телефона разрезал тишину, заставив их обоих вздрогнуть. Он кивком головы попрощался с ней, ускользая как всегда. *** Коридор школы тонул в сумеречном свете. Тяжелый день остался практически позади, голова бурлила после безжалостных физматовских уроков и пробников. Это все лишний раз напоминало ей о будущем и о том, что же с ним делать. Она знала лишь то, что хочет вернуться домой, а с чем она хочет связать свою жизнь по-прежнему не знала, вариантов было или слишком много, либо же никаких. Ей хотелось связать свою жизнь с творчеством, но вокруг все трубили что это заранее проигрышно, и она поддавалась этому влиянию. Она не знала есть ли смысл в этом творческом мире, и куда он её заведет. Не знала к какой сфере действительно лежит душа, а поиски себя порицались. Вероятно, она просто должна взять паузу и подумать, сбежать. Ей нужно было найти свою витальность. Дарья сидела на холодном подоконнике и совершенно не хотела возвращаться домой. Там царила аура недосказанности и подавленных эмоций, в том числе и её собственных. Утром она незаметно убежала, скрылась, не проронила ни слова, а теперь понимала, что вернуться незамеченной не выйдет. Хотелось оттянуть это как можно дольше, и поэтому она просто бездумно сидела в темном коридоре уже второй час, слушая очередной подкаст о мистике. Больше всего её захватывали истории о славянской хтони, которую она особенно ощущала в поселках, когда возвращалась поздними вечерами, или когда летом ходила с семьей за ягодами в лес и на болото. Отдельное удовольствие. Она закрыла глаза и ушла в себя, теребя пальцами провод наушников, которые неприятно давили на ушную раковину. И может поэтому она так испуганно вздрогнула, открыв глаза и увидев сбоку темную тень. — Вы здесь задерживаетесь ради эстетики полумрака? — его голос пролился по коридору легким эхом, красивая звукопись пустоты. Мирон стоял в двух шагах от неё, в расстегнутой на две пуговицы темно-синей рубашке и с папкой под мышкой. Он еще не спешил уходить, навалилась нудная бумажная волокита. Но кого он точно не ожидал увидеть вот так посреди практически пустой школы — так это Дарью. Её наполовину скрывала темнота, но он все же мог разглядеть очертания впалых щек и едва заметных родинок на ней — ослепительные крапинки. Он не замечал по-настоящему и не всматривался в её лицо за все эти три недели, что она вдруг появилась здесь снова, но сейчас отметил, что у неё довольно интересный слепок лица. Слишком часто девушка начала мелькать неподалеку, и слишком часто ему сложно было сдержать порыв перекинуться с ней парой слов. Почему-то эти короткие диалоги казались ему очень уютными, наполненные взаимопониманием. — Просто не хочется домой. — она отвела взгляд, гладя ладонью шершавый подоконник. Он подошел чуть ближе, оставив расстояние в полметра — достаточно, чтобы не нарушать границы, но достаточно близко, чтобы она чувствовала едва уловимое тепло его плеча. — Тяжелый день? — Всё сразу. — она вздохнула. — Экзамены, эти бесполезные уравнения, зима, родители. — Родители — это отдельный уровень сложности. — он кивнул ей понимающе и достал из кармана маленький квадратик шоколада. — Вот, антистресс. Проверено на первокурсниках консерватории. Она приняла из его рук эту маленькую дольку, и их пальцы на краткий миг соприкоснулись. Крошечное, ничего не значащее касание его пальцев к её, но улыбка тронула её уголки губ. Шоколад таял горьковато-сладким комом в горле. Он был немного терпкий и чем-то напоминал рядом стоящего мужчину. Она старалась лишний раз не бросать на него взгляд заинтересованных глаз, не желая показывать своей зарождающейся симпатии. Прошло так мало времени, а он уже успел стать внутри причиной оттепели. Ей нравились просто легкие беседы с ним или он сам? — Знаете, мы с ними словно говорим на разных языках. — осторожно начала она. — И иногда хочется просто исчезнуть, скрыться. Они молчали. Где-то за окном каркала ворона, и она вдруг заметила, как тонко пахнет от него — древесиной и чем-то свежим, как первый снег. — Эту черту я в вас заметил. — Мирон неожиданно заговорил, смотря в потолок. — Но это не действует, ничего не исчезает. Ни проблемы, ни терзания. Оно просто… перетекает. Пока не найдет выход, вы же знаете. — Поэтично. — ухмыльнулась она. — А вот поедание шоколада на подоконнике тоже можно считать выходом? Она мысленно одернула себя за нотки пробивающегося флирта, который ни в коем случае не должна была проявлять с учителем. Её симпатия была невпопад, неправильна. Ей бы сидеть и вести такие же разговоры с кем-нибудь из параллели, с кем-нибудь её возраста и предаваться напоследок школьной романтике. Но сейчас в паре шагов видит лишь его взрослое и слегка уставшее лицо, только сейчас осознав, что её собеседник значительно старше. До этого момента она словно и не замечала вовсе. — Или, например, крик в подушку. — он туманно улыбнулся, уловив эти нотки. — Идите домой, Дарья. Завтра будет новый день. А если захотите потренироваться в выходе эмоций — аудитория триста пять отлично резонирует. Она еще немного посидела и разгладила пальцами обёртку, где золотились буквы «85% какао», и почувствовала, как в груди расступается тяжесть. Его след исчез, а аудитория триста пять была его личным кабинетом. И черт его знает, зачем он об этом сказал.