Мирон

Кухня залита бледным светом зимнего утра. За окном ветви деревьев покрыты инеем, солнце слепило нещадно, и на восьмом этаже их квартиры от него было не спрятаться. Занавесок на кухне так и не было, хотя женщина все собиралась их повесить, но руки не поднимались. Возможно, она просто не видела смысла вдыхать жизнь и уют в это временное жилье, которое все равно не станет их, оно лишь впитало в себя всю прежнюю энергетику прошлых жильцов. Даже в тот первый раз их жизни здесь квартира была комфортнее и живее, пускай и была старее, чем эта. Тогда и между ними было тепло, и Дашка была младше, наивнее. С годами все выцветает. Воздух пахнет пережаренным маслом и остывшим чаем, духотой, и у неё здесь совершенно нет дел и работы, в Петербурге она — начальница швейного ателье, здесь же — угасающее ничто без цели и дела. За эти три недели она успела пожалеть, что снова слепо погналась за мужем, которого все равно не было. Осталась бы дома с дочерью, и жили бы как прежде. Она ощущала себя до невозможности глупой, словно вернулась в свои двадцать. Нина уже почти вросла ногами в пол, стоя у раковины и намывая одну кружку уже трижды. За спиной она слышит, как муж жует свой завтрак и перелистывает газету. Кто вообще в наше время читает эти глупые газеты? Её это раздражало до невозможности. Она стояла здесь перед ним после длительной разлуки, а он за утро не проронил ни слова. — Даша недавно спрашивала, почему мы не выбираемся все вместе хотя бы в соседний город. Уже второй раз здесь живем, а ни разу никуда не ездили. — её голос звучит плоско и немного хрипло. — В соседний город? — он хмыкнул и перелистнул страницу, не отрывая глаз от заголовков. Ложка в его руке глухо стукнула о край тарелки. — Такая же дыра, как и здесь, только площадью побольше. Его голос был привычным, беззлобным, и вместе с тем холодно-безразличным. Он всегда не отличался эмоциональностью и заинтересованностью, но всегда соглашался на их вылазки, на каждую авантюру. Они выбирались втроем спонтанно на ужин вне дома, или прогуливались по мостам перед сном. Ранним летним утром нередко садились на велосипеды и город принадлежал одним только им, сближая их сердца. Это было всего пару лет назад, а чувство — словно прошла вечность, и не было никакого до. Где-то на забытых дисках остались видео их задорной жизни, их посиделок с общими друзьями и танцами, она была тогда такая молодая и полная сил, она смотрела на свою широкую улыбку и не узнавала. Сейчас на её лице было лишь живое отчаяние рта. Когда год назад она в ходе генеральной уборки нашла запись их свадьбы, руки её тряслись. Она глядела на себя юную и открытую, как она волнительно закусывала губу и теребила подол короткого белого платья, и не узнавала. Она действительно испытывала это все? А он действительно был всегда так кудряв и молод, и разве улыбался когда-то так широко? Глаза их — святящиеся искры, видящие будущее. А в животе уже на первых неделях Даша. « — Юра сделал мне предложение в день всех влюбленных. — улыбка её расходилась по всему лицу, губы яркие, бордовые. — А падал на колени? — кто-то из друзей в шутку задал вопрос за кадром. — Я сидел на стуле. — будущий муж засмеялся смущенно, так по-юношески и очаровательно, его смех подхватили. — Честно говоря, даже за столом, но при свечах! А потом сделал предложение и получил положительный ответ.» Она, задыхаясь, выключила запись, когда увидела своего живого папу. У неё словно выхватили весь центр тяжести на этом моменте. Записи остались в их пока пустующей квартире, и это приносило облегчение. Забытый чувственный гербарий. — Разве обязательно на что-то смотреть? — она повернулась, оперлась спиной о раковину. Холодная вода капнула с пальцев на пол. — Просто развеяться, сменить обстановку. Погулять как раньше мы это делали. Он наконец поднял взгляд. Его глаза — серый, холодный бетон. Они скользнули по ней, будто она просто часть интерьера — трещина на плитке, пятно на потолке. И именно от этого взгляда она пряталась в объятиях другого взгляда. — Раньше… — тяжко протянул он, неся на спине груз. — Раньше и я не так уставал, и жизнь была легче. Нина почувствовала, как в горле застревает ком. Эти разговоры были бессмысленны, они всегда невовремя. Он никогда бы не смог в полной мере понять её боль и её одинокость, он перестал даже спрашивать, как у неё дела. Это молчание словно извращенная субстанция оскорбления, она отравляла семейную жизнь, или же её останки. Для него всегда самая большая проблема есть только работа и трудности на ней, и все вертится лишь вокруг материального. Мужчина сбегал от внешнего мира в эти отъезды, словно прятался. — Ты прав. Раньше мы друг друга не боялись. — отстраненно и, скорее, для себя произнесла она. Он встал изо стола, с громким скрежетом отодвинув стул, показывая тем самым, что разговор этот начинает утомлять. — Бояться? — снисходительный и непонимающий смешок. — Я вас кормлю, квартира есть, все для жизни есть, чего бояться-то? Он направился в прихожую, собираясь уходить на подписание очередных бумажек по работе, а она снова остается предоставлена сама себе. Женщина нервно усмехнулась его узколобости и отсутствию эмпатии, этому безразличию. Она бросила кухонное полотенце на тумбу и ушла в коридор, где мгновение назад был муж. Убежал, скрылся. Нина посмотрела в заляпанное пятнами зеркало при тусклом свете лампочки, и не узнавала отражение. Морщины в уголках глаз стали отчетливее, цвет кожи словно потускнел. Глаза не горят, а уголки губ пессимистичны, она уже начала было забывать какого это — делать укладки, а не забирать небрежно волосы. Ей было всего едва за сорок, а она уже забывала о себе. Разве о такой жизни говорят после сорока? Телефон загудел в тишине, разрывая липкую паутину мыслей. Она уже знала, от кого этот звонок, поставила на него специальный рингтон, все равно кроме неё никто не заметит. Она понимала, что не должна поднимать трубку, ей казалось это неправильным — когда только-только ушел муж, оставив за собой шлейф мазутного запаха. Но палец дрогнул сам. — Привет. — его глубокий голос обжег ухо. Она всегда замечала эту его глубину и придыхание, когда мужчина смотрел на неё еще четыре года назад. Когда они по нелепой случайности встретились впервые, и когда он делал попытки бороться за её внимание и расположение. Тогда у неё еще были хоть какие-то моральные рамки, а сейчас все сгнили. — Не звони мне. — прошептала она, но не положила трубку. За окном метель выла, она подбежала к окну и увидела, что следов мужа уже нет. — Вижу, твой ненаглядный вернулся. — сквозь шум ветра его смешок был особенно горький, понимающий. — И снова убежал? — Он работает! — Нина вцепилась в подоконник, чувствуя, как ногти впиваются в дерево. Она и сама не знала зачем защищает, оправдывает, особенно в разговоре с ним. Это было так нелепо, так не по-взрослому. Всегда, когда она смотрела эти глупые сериалы, то критиковала и не испытывала никакой симпатии к подобным ей героиням. У неё всегда было все просто — «Не любишь — уходи», словно одна панацея на всё. А теперь сама на перепутье, сама в себе потерялась и в своих чувствах, в своей жизни. Вспомнила в этот миг, как он звонил ей год назад, когда она уже была в Питере, и когда она услышала голос его хмельной, то провалилась в бездну. Это было нельзя, это было неправильно. Ей тогда было все равно, но все же приятно. — Работает… — он фыркнул. Где-то вдали хлопнула дверь, и его голос стал тише, интимнее. — Именно поэтому голос у тебя такой дрожащий? Я же все слышу. Он всегда подкупал её именно этим своим излишним вниманием к мелочам. Еще несколько лет назад он, казалось, прожигал её насквозь, выцвечивал как рентген, и уже тогда она была на грани, чтобы сдаться. Уже тогда у неё мелькали мысли пуститься в омут, забыться, ощутить свою значимость, но она сдержалась, и муж тогда стал внимательнее. А сейчас все к чертям! Она молчала ему в ответ. — Приходи сегодня, я даже пирог испеку яблочный. И выслушаю тебя. — в его голосе так много отчаянности. — Не могу, ты же понимаешь. Он только приехал, и Дарья… — Дарья уже не ребёнок. — он перебил её нагло и вскипел, и в его тоне прорвалась горечь. — Она же наверняка видит, как ты сгораешь. Лучше уж ненависть, чем жалость. — Ты не понимаешь, о чем вообще говоришь! — Нина вжалась в стену, будто хотела провалиться сквозь неё. Злость, в первую очередь на себя, выплеснулась. — Ты не знаешь, каково это — ставить такой выбор между семьей и… Ей было сложно даже подобрать нужное слово. Кто они? Любовники, собеседники? Любовники-собеседники. — И тем, что делает тебя живой? — вновь перебил он, и это было на него непохоже. Его интонация была с претензией, едкая. Но когда он заговорил дальше, то снова стала мягкой. — Ладно. Ругайся. Ненавидь. Но если станет невыносимо — дверь не заперта. Связь оборвалась, и внутри что-то тоже. За окном метель заметала дорогу, но часть её бежала к нему — босая, безрассудная, срывая обручальное кольцо. То было лишь в мыслях, а на деле она осталась стоять у окна, разрываемая дилеммой. *** На последнем уроке он произнес в ходе разговора такую фразу, после которой внутри что-то надломилось, треснуло. Это было случайное попадание в суть, она бы даже не обратила на это внимание еще месяц назад, но сейчас, когда в семье и внутри неё самой все менялось, ей это было важно. Она даже не слушала первую половину урока, нарочно отсела на последнюю парту, в тот день она пустовала. Дарья просто бездумно делала наброски поселка в блокноте, рука автоматически и по памяти вела сама себя по бумаге, это был успокаивающий и целительный процесс, когда наступало эмоциональное истощение. Всю неделю родители вели себя сухо и натянуто, перекидываясь рваными фразами, и практически не находясь в квартире. Ей даже не хотелось думать, куда мать уходила все это время, вряд ли это было бы утешительно. Она лишь видела её мимолетную улыбку на губах по приходу домой, а затем как она спадала, словно стены квартиры автоматически высасывали все хорошее. Или Дарья. Она все перенимала на свой счет еще с детства. Музыка состоит не из нот, а из взаимоотношений между ними, которые могут быть построены так же сложно, как взаимоотношения между людьми. Вот и все, что она услышала из всех тридцати минут урока, и зацепилась. Даже подняла голову, наблюдая за преподавателем. Закатанные рукава сегодня обнажали жилистые предплечья со шрамом, ожоговая отметина. Он был для неё закованной цепями книгой, мистификацией, или даже иллюзией. Она совсем ничего о нем не знала, а если и узнавала, то лишь по переговорам одноклассников, но не от него лично. Мирон и не был обязан ничего ей говорить, это она почему-то решила, что если делится она — то должен и он, но это инфантильная глупость. Однако, ей все равно хотелось услышать истории от первого лица, хотелось копнуть глубже, забрать его тайны. Она знала лишь что он из Петербурга и ушел из Мариинки, уехал и резко появился здесь. На этом моменте она, признаться, даже посчитала его глупцом: с трудом принимая факт, что кто-то добровольно мог уехать так далеко и остаться здесь так надолго. Ей бы хотелось, чтобы однажды он рассказал ей хоть что-то, чего не знает никто из этого места. Эгоистичная жажда. — Вы согласны? — он задал этот вопрос после той фразы, обращаясь ко всем. Но в этот момент его взгляд смял её глаза, нарочно провоцируя. Ей стало дурно и она сжала карандаш едва ли не до хруста. Его взгляд был физическим прикосновением — тёплым, настойчивым, нарушающим все её попытки остаться невидимой. Больше всего она боялась, что кто-то заметит этот взгляд и после не отстанут. Но вот прошло едва ли пару секунд, и он уже смотрит на того, кто начал что-то говорить. Ей проще было бы оправдать это своим синдромом главного героя, чем подумать, что он нарочно — или все-таки нет — посмотрел именно ей в глаза, словно напоминая о их последней беседе. Она сомневалась, что он вообще запомнил хоть что-то из её абстрактных слов, это она придавала излишнее значение последнему дню встречи, когда он явился словно из ниоткуда, не дав упасть. Может, он всего лишь не дал ей упасть на лед, а может, и не только на него. Однако отчего-то после того горького шоколада и мимолетного касания подушечками пальцев, дома ей было не так страшно и тоскливо. Возможно, она сама себе всё придумала, и в реальности все было куда прозаичнее, но в тот вечер ей было легче. Она вообще многого боится: что мать однажды не выдержит и сбежит; что отец вдруг не вернется с очередной вахты; что она так и не обретет себя; и что её симпатия к этому преподавателю — не ошибка, а что-то… настоящее. Возможно, именно из-за этих страхов она всю неделю после последнего урока музыки уходила домой сразу же, не задерживаясь привычно. Обходила его личный кабинет, старалась не появляться на третьем этаже в принципе, старалась изо всех сил не натыкаться на его костюмы всегда на один размер больше, на его щетинистый подбородок и тембр голоса, который слышен был издалека. Иногда она слышала, как он с кем-то беседует за дверью или за поворотом, слышала отрывистый смех-стаккато, и уходила поскорее. Она просто думала, что так будет проще. Когда он заговаривал с ней, ей всегда хотелось поделиться чем-то личным, высказать о том, что болит. Дарья была слишком влюбчива, и этот факт давно про себя знала, только теперь знала как этого избежать. Она знала, что если продолжит даже просто перекидываться фразами с преподавателем, то симпатия может перерасти в то самое настоящее. Ей было всего восемнадцать, но она уже задумывалась о том, что еще одно невзаимное чувство просто не вынесет. Сегодня она-таки немного засиделась после уроков, желая дорисовать этюд, вдохновение всегда ускользало быстро и незаметно, она старалась успеть его уловить. А еще знала, что по четвергам Мирона обычно нет на работе, и от этого знания было чуточку легче. Уроки сегодня закончились раньше, и за окном еще были проблески света, она успевала ловить заходящее солнце на подоконнике, мороз сквозь щели в рамах выстуживал воздух. Дарья выдыхала пар на карандаш, чтобы согреть пальцы, и проклинала тех, кто так и не заменил эти стеклянные окна. На листке рождались небрежные линии покосившегося дома, который она недавно увидела на прогулке, когда отошла прилично от центральной части. Дом был заброшен и мертв, пустые впадины окон пугали, внутри давно все было разбито и разнесено. Она подумала тогда о том, как же жаль, что когда-то там жили и любили люди, как много памяти осталось в стенах, а сейчас это все беспощадно растащено. В этом была своя романтика, она находила упоительной эту российскую перманентную тоску. Бумага была в угрюмых штрихах, будто впитывала не линии, а весь мрак. — Вы от меня прячетесь, Дарья? — она дёрнулась, едва не порвав лист. Мирон стоял поодаль, скрестив руки, с лукавой полуулыбкой. — Шутка. От этого уточнения стало совсем не легче, ей хотелось провалиться сквозь этот старый подоконник, раскрыть окно и раствориться в морозном воздухе. Неужели это было так заметно и очевидно? — Мирон Александрович, что вы. Просто занята. Семья… — Она укусила щеку изнутри, осознав, что оправдывается. — А, семья. — Он кивнул, прислоняясь к стене, сохраняя дистанцию, но не давая ей уйти. — Вечный козырь. Не объясняйтесь, Дарья, я же несерьезно. Внутри приятно отзывалось то, как по-другому из его гортани звучат согласные её имени. Красивый звук. Ей вдруг захотелось выпалить всё: про мать, про молчаливого отца, про то, как страшно стать щелью в этой треснувшей стене. Но его лёгкость резанула, это звучало так, будто они… на равных. — Да, это забавно. — она резко встала, сунув блокнот в рюкзак. Её рубашка небрежно высунулась из-под большой черной жилетки поверх. — Просто папа снова уехал, а мама… мама вечно не в духе. Все как у всех. — Только «все» обычно спешат домой поскорее. — тонко намекнул он, желая подступиться. Он и сам не задумывался чего хочет этим добиться, почему хочет помочь и узнать. Возможно, он видел в ней отголоски себя в прошлом, только ему никто не протянул руку помощи, а он её ждал ежедневно. Ему было неловко, что он заметил искру её симпатии, и неловко за то, что впервые его это не раздражало. Меньше всего он бы хотел смущать её этим, акцентировать на этом внимание. Она замерла, потому что его маска дала трещину на этих словах. — Можете не говорить. Но если у вас что-то случится, не молчите. И необязательно мне. — последнюю фразу он сказал для прикрытия своего не безразличия. А затем достал из сумки яблоко, аккуратно кладя его на подоконник. — В детстве я думал, что если съесть сердцевину, то дерево вырастет внутри. — Выросло? — она едва заметно улыбнулась и покосилась на фрукт, отметив про себя, что любит зеленые. — Нет. — он усмехнулся тому, что за этим не последовало никакой умной мысли. — Яблоко кислое, иногда это то, что нужно. Может, кислое яблоко действительно было единственным, что сейчас нужно, а может нужны были объятия, или хотя бы едва заметное касание к плечу, может, нужны были на самом деле теплые родители, кучка друзей и чувство дома, а не это зеленое яблоко, и тогда жизнь бы не ощущалась морозной и расколотой, или нужно было просто перетерпеть, ничто в жизни не навсегда. Мысли крутились в голове пока ноги наступали в протоптанные кем-то уже следы, пока ключ поворачивался в скважине, пока фонари на улице горели тускло. В квартире было пусто и спокойно, слышался лишь тик настенных часов, этот звук всегда возвращал в детство — к бабушке и особому запаху её постели, к тяжелому колючему одеялу, приглушенному свету и к ней самой, сидящей на краешке кровати. Её сейчас здесь не хватало, если бы можно было убежать к ней в гости и попросить сварить любимый грибной суп, то все казалось бы беззаботнее, лучше. Она бы сказала ей весело: «Дашк, ну какие твои годы…» и она бы с этим теперь охотно согласилась. В комнате пахло отчего-то сыростью и бумагой, было непозволительно зябко. Она потрогала батарею — железо было ледяным, неприятным. «Они там совсем охренели посреди зимы отключать воду», пронеслось в мыслях и настроение испортилось, и причиной была совсем не батарея, конечно же. За окном стонал ветер и голые ветки били по окну, царапались и просились внутрь. Дарья села на пол даже не переодеваясь, хотелось срочно порисовать, поводить бездумно линии и настроение обязательно улучшится, это было проверено. Но руки выводили из запланированных бездумных линий рельефный нос, профиль сосредоточенного лица, темень глаз по памяти, он был не похож на себя абсолютно, но некоторые черты были узнаваемы, пусть и искаженными. Словно какой скетч Шиле. Она усмехнулась своим рукам и зачеркнула всё что было, проделав небольшую дыру в бумаге, и так стало смотреться даже лучше. Он же догадался, а делает вид что нет. Было стыдно и глупо, и это не имело абсолютно никакого смысла, и пусть она его практически не знала, но могла уверенно сказать о том, что это всё не в его принципах. Это правильно, это хорошо, а будь иначе, она бы в нем даже разочаровалась. Дарья встала и в окне отразилось её нечеткое лицо, очертание силуэта, и внезапно ударило осознание, что она сейчас так была похожа на мать. У неё с детства была такая же складочка у рта, тот же взгляд исподлобья, та же отстраненность. Было страшно стать такой же, стать младшим подобием, а возможно, она уже почти. Ей хотелось бы сейчас ухватить её за руку и истерично просить, чтобы они этого не допускали, мама мама ну очнись, мама ты же тоже это видишь и чувствуешь, мы же на самом деле близки, а ты не делаешь вид что не заметила, и тебе ведь будет проще и больше не нужен будет этот, и мне уже не нужен будет он. Дверь хлопнула в прихожей и в голове стало тихо.