Мирон

Во снах ему виделась прошлая жизнь. Театр снова дышал как живой, и стены вновь были пропитаны пылью и воском. В этих снах он снова заходил через черный ход с перекуров в день выступлений, запах грима смешивался с ароматом старых деревянных лестниц, и его пальцы скользили по шершавым стенам, пока он поднимался в зал. В них он отчетливее чем в жизни ощущал свои руки — экспрессивные, выверенные, жадные, нежные, они касались клавиш, вцеплялись в аккорды, чувствовали, как вибрирует звук, передают импульс в кончики пальцев. Он почти мог сыграть Венгерский вальс в одного. Его левая рука —нервные прыжки, правая —томление. Они знали что делают, они не думали, и клавиши стонали, плакали, кричали. В этом было для него освобождение, в этом было понимание, музыка никогда ничего не спрашивала, и может за это он так проникся к ней в детстве. В его снах никогда не было новых искаженных сценариев, в них все было как раньше — эпатажно, громко, красиво, мерзко и лицемерно. Он проживал периодически события, которые когда-то уже произошли, и больше всего ему хотелось снов, в которых не будет этой памяти, ему бы хотелось увидеть нечто сказочное и ирреальное, после которого будет грустно просыпаться. Но пока что он продолжает раз за разом сидеть в оркестровой яме, окруженной какофонией звуков, переглядываясь иногда с виолончелистами и подавляя смешки. Продолжает слышать звуки пуантов по сцене и представлять в голове каждую партию, выученную наизусть. Ему всегда так нравилось наблюдать за коллегами во время игры, в эти моменты они все покидали материю этого мира, они все становились бестелесными, и не было больше личностей с которыми он после выступлений выпивал в подвалах, это были совершенно другие лица. Он украдкой поглядывал на то, как у некоторых глаза закатываются во время игры, в каком поле они пребывают. Налюбоваться нельзя, как творцы прекрасны, как он благодарен за возможность их видеть. Истина, чувство, миссия без преломления существуют, и именно от этого щемит сердце, это вызывает слезы красоты. Его учитель говорил всегда, что сцена — как тяжелый наркотик, а музыка — травма, и иначе не будет. Он согласился с этим только со временем. А порой сюжеты заносили его туда, где лился коньяк, а воздух был густ от сигаретного дыма и сплетен, они впитывались в волокна ткани, отпечатывались на коже, и никак не отмыться даже спустя годы. Не отмыться даже во сне. — Ты сегодня чуть не разнёс рояль в щепки, — смеялась Алиса, обвивая рукой его плечи. Её духи пахли белой лилией и ядом, а руки были изящны и холодны, но их всегда тянуло целовать. — Борислович вот-вот и напишет донос. Её слова не более чем шутка и пьяный бред. — Пусть пишет, — он отхлёбывал виски, ощущая, как огонь спускается в грудь. — Завтра сыграю еще хуже. Но реже всего в воспоминаниях он ходил по пустой сцене, и пустота эта обретала форму: бархатный занавес свисал складками, приглушенный свет подсвечивал летающую пыль, темные бездонные ложи бельэтажа в которых были тени былых аплодисментов. Это все завораживало своей тихостью после громкости. Завораживала сцена под ботинками, которая пережила тысячи ног — легких и тяжелых, израненных. Он больше всего ценил именно этот миг, а Алиса всегда подходила к нему, нарушая безмолвие, и твердила об обратном, не желая понять. Все говорила, что он романтик и что он закапывает свой талант, не стремясь к славе. Он был очарован её подъемом локтей и грациозностью, но отвращался всем остальным. — Ты ненавидишь меня за то, что я умею выживать, — говорила она всегда тихо. — Но без людей вроде меня твой «честный» театр сгнил бы за сезон. — Может, и сгнил бы. — ему было все равно и он в этом заученном сценарии всегда пожимал плечами. Его утро всегда начиналось банально-одинаково, он жил в дне сурка уже несколько лет, и это было опытом, или же издевательством над собой, он словно бессознательно испытывал себя — сколько же ты еще здесь выдержишь? Он боялся, что точка невозврата никогда не наступит. Съемная квартира напоминала ему чем-то чемодан, который распаковали лишь наполовину, здесь не было всей той души, которая была когда-то, он так и не решился обосноваться здесь так, чтобы в каждой стене был он. Здесь были бытовые следы его присутствия, но не он. Его будильник стоял всегда на 6:17 утра даже в выходные, а просыпался он за минуту до трели. Выключал его, тянулся к пачке «Беломора», каждый раз обещая, что это последнее такое утро и стены ему, естественно, не верили. Он садился на подоконник, босые ноги касались линолеума, холодок от стекла проникал через тонкую футболку. Затяжка. Дым смешивался с паром от дыхания, уплывал в морозное утро, внизу дворник сгребал снег, лопата его скрипела. А после — кофе. Не турка, не капучино, а растворимый и извращенный в треснувшей кружке, которая с ним еще с театра, это была единственная памятная вещица. Размешивал ножом — это казалось ему забавным и напоминало о студенчестве, глотал он кофе горьким и стоя. За окном к тому времени уже просыпался посёлок: хлопали дверьми подъездов, заводились машины, матерились водители и лупили по колёсам, чтобы сбить лёд. Мирон слушал этот утренний джаз с наслаждением, что все как всегда, в его жизни наконец все так предсказуемо и по-своему тихо. Порой были дни, когда все это начинало быть ненавистным и надоедливым, до безумия одиноким, пустым, а затем он вспоминал сны, и все становилось сносно. А в последние «утры» в его рутине и мыслях нечто поменялось. Он начал вспоминать о доме. Не так, как обычно, а очень тщательно, внимательно и тоскливо. Это была особая элегантная боль, от которой становилось приятно, ему вспоминались от солнца медовые крыши домов, зимняя безлюдность Невы, порывы ветра, как люди идут под дождем не замечая его, и как он сам в дождевиках медленно прогуливался и выкуривал сигарету. И так это все очаровательно, обыденно. Она напомнила ему об этой почти что забытой жизни своим появлением и приковала взгляд тем, как глаза её горели — не детским любопытством, а болью взрослеющей души. Когда-то он верил, что музыка спасёт мир. Потом — что спасёт хотя бы его. Теперь знал: звуки уходят, остаётся тишина. И Дарья, с её вопросами и беседами, напомнила ему, что тишина бывает разной. Его интерес был из-за всколыхнувшего чувства ностальгии, которая его когда-нибудь убьет. Он видел, что в этом глухом месте есть человек, который знает, и это подкупало, это невольно возвращало и возвращало глаза к её силуэту, слух цеплял её голос, приглушённый школьными стенами; взгляд, выхватывающий его из толпы на перемене, который он мгновенно понял. Мирон затянулся сигаретой глубже, пытаясь выжечь эти образы дымом. Бесполезно. Её доверие было хрупко, и ему не хотелось его разбивать, но что-то подсказывало ему, что однажды оно разобьется в любом из сценариев. А возможно, ему страшно, что разобьется и что-то внутри него самого, он разобьет их двоих ненароком, и после он бы зарылся в неё и метафорически плакал. *** Очередной учебный день выдался для неё привычно тяжелым — уже наступил февраль месяц, и экзамены наступали, давили тяжким камнем, и пусть Дарья была уверена в своем уме, это все выматывало, надоедало. Надоедала одинаковость дней, всегда одно и то же расписание каждую неделю, всегда одни и те же лица, и совсем некуда выбраться. Старшее поколение здесь пожимало плечами даже на слове «кофейня», и после этого она осознала всю тяжесть положения. Из развлечений для неё были прогулки в различные ебеня поселка, которые она уже почти все изучила. Сегодня был последний день перед выходными, и это грело душу, но голова раскалывалась ужасно на выходе из школы. Голова заныла еще сильнее, когда выйдя на улицу, она услышала противный смех своих одноклассников, эти высокие бугаи поменялись физически, а ментально остались в шестом классе, и продолжали громко басисто смеяться. Им нравилось цепляться ко всем подряд, а особенно к тем, кто хоть немного отличается. Ей всегда казалось, что такие истории притянуты за уши, что это все на экранах сериалов и второсортного кино, стереотипы, а сейчас вернулась сюда и убедилась в правдивости. Дарья бросила на них презрительный взгляд, молясь про себя, чтобы её никто не заметил. Она была для них еще тогда прекрасной мишенью для забав, особенно когда она не могла ничего им сказать, это было так удобно. Сейчас она по-прежнему была физически бессильна, но ответить могла. Или же пыталась. Она спустилась с крыльца, быстрым шагом направляясь к воротам, а затем закатила глаза: — О, городская наша идет! — снежный комок пролетел в районе колен, рассыпаясь у ботинок. — Поиграем? Это звучало не как приглашение, а как её безысходность. — Тебе заняться нечем? — голос её звучал хрипло, переморожено. Словно могло помочь отделаться по-хорошему. — Ой, точно! — темные и наглые глаза Эльдара перегородили ей путь. Она не переносила его на уже каком-то генетическом уровне больше всех, этот мальчишка не имел никаких граней этики, никаких представлений о границах дозволенного. Ему можно было все. — Ты ж питерская у нас, куда нам до тебя, деревенщинам. Да? В его голосе — ядовитая горечь, зависть к другой жизни, в нем боль от неблагополучия и отсутствия родительского участия. Она все это понимала и видела, но никогда не жалела. Ей тоже было не легко. Она сделала шаг и кто-то тут же кинул снежок ей под самые ноги, Дарья удержала равновесие, на тропинке был привычный гололед. — А если и так? — она ответила ему гневным взглядом, соглашаясь. Слезы хотели подступить от бессилия и усталости, хотелось лишь скорее домой. И на что она только тратит время? Он даже не нашел в себе слов ответить, понимая, что это правда — куда им до другой жизни? А затем ей в район виска прилетает ледышка и ненависть ко всем возрастает. Она хотела сделать шаг вперед, но ноги заскользили по участку льда и не удержали равновесие. Сердце её — ледяное изваяние, в нем не остается ранимости, и ей хочется лишь доказать, что она выше. — Ну что, богема, домой поди захотелось? — очередной мерзотный смех доносится со стороны, и она лишь ухмыляется краешком рта. Тень упала на снег раньше, чем они услышали шаги. Она поднимает взгляд и видит Мирона, которого продолжила избегать даже после кислого яблока, даже после его подколки о прятанье. Да, Мирон Александрович, прячусь по углам как дура, и уж точно больше не засиживаюсь, даже когда ваши выходные. Вы же и сами все понимаете, не притворяйтесь, что вы. Не делайте вид что не заметили, не разжигайте интерес сильнее, если не хотите сгореть. Но вот вы снова здесь, и я снова растерянна. — Прекратили. — звук разбился о морозный воздух, и лицо его исказила холодная ярость. Он подошел к ним размашисто и быстро, но этого уже хватало. — Вам лет сколько? Двенадцать? А может, пять? Парни замерли, натягивая защитные улыбки на лица, пытаясь обернуть все в шутку, им всегда легко было манипулировать и все поддавались, не желая смотреть в суть. Всем проще было закрыть глаза и услышать, что все нормально, даже если видно противоположное. Поэтому девчонки молчали, когда воровали их вещи, когда били до синяков «в шутку», когда распускали слухи. Они все — сука — были одинаковые. — Да Мирон Александрович, мы ж просто… — Вы просто трусы, — Мирон перебил, встав между ними и Дарьей. — Как над девушками издеваться — так мы первые, а как ответить за слова — сразу молчите. Настоящие мужчины силу на слабых не проверяют. Да вообще не проверяют, если уж на то пошло. — его голос был хлесток и тверд. Ему хотелось бы говорить более развязнее, грубее, но субординация была уже его неотъемлемой частью. Он честно не планировал сегодня и даже завтра пересекаться с девушкой, ему нужно было просто оставить её и себя в покое, и найти с кем побеседовать среди других, не лезть никому в душу и не раздавать советов, о которых не просили. Он молчал столько времени, помолчит и еще, а если станет совсем невозможно — он просто покинет эту вечную зиму. Его день был вновь забит исключительно мыслями о уроках и журналах, но вот он вышел на улицу и что-то внутри заныло. Он даже не разглядел кого донимали, не разглядел кто поскользнулся и не встает, и даже не разглядел что такой фасон шарфа видел только у Дарьи. Его распугивание школоты было еще одной рутиной по нескольку раз на дню, он наблюдал одно и то же в каждом классе и от разного возраста, и от разочарования становилось тяжело. Его добродетель была его силой и слабостью одновременно. — По домам. Сейчас же, — он говорил это обычным своим тоном, но в голосе слышалось особое раздражение и презрение. — И если еще раз увижу хоть намек на подобное — лично к директору поведу. Их дерзости простыл след, и едва ли хватило духу сказать ему что-то в ответ, они играли прекрасный спектакль из пристыженности, а в глазах было безразличие и насмешливость. Он даже не надеялся на то, что в его силах исправить учеников, но каждый раз говорил и делал одно и то же. В его школьные годы он был на её месте и на месте всех остальных, он был так же уязвим и чужд, но теперь он вырос и внутренней силы в нем больше, и через защиту других он продолжал защищать ребенка внутри него. Мирон смотрит на сидящую на снегу Дарью, и в груди трещит, давит. Он видит её растерянный взгляд весенних глаз, покров инея на прядках волос, покрасневшие от холода костяшки рук, и ему бесконечно жаль. Так по-простому жаль. За снежки эти дурацкие, за этот поселок, за стужу, за их город сердца, и даже за себя. Ему бы хотелось видеть её в покое и, желательно, не здесь. Ему бы хотелось хотя бы кому-то подарить безопасную зону. — Встань, — говорит он ей коротко и немного сухо, и ей хочется сжаться до размеров вируса. Протягивает в ответ руку. — Замерзнешь. Она берет его ладонь — шершавую, теплую, с едва заметными мозолями от карандаша, и грудь наполняется свинцом от волнения. Его пальцы сжали посильнее её ладонь даже когда она была на ногах, и этот немой диалог сообщал ей что она не одна. Ей было странно и неловко что он увидел её слабость, что почему-то вмешался, и что это не останется без внимания одноклассников. Будь у неё хоть секунда в запасе, она бы справилась сама, самостоятельно дала бы отпор и ушла, она бы нашла еще один повод для гордости собой, а теперь эта гордость легко задета. Своим вмешательством он заставлял её смотреть на него совсем другими глазами — с глубокой симпатией и вместе с тем отчаяньем. Мирон стоял, ссутулившись и убрал руки глубоко в карман пальто. Его дыхание вырывалось паром, растворяясь в сизой мгле. — Спасибо вам, не в первый раз выручаете, — безразлично произнесла она, а затем добавила. — Но я бы и сама справилась. Он понимающе и глухо рассмеялся себе под нос, и остатки злости практически сошли на «нет». Очаровательная гордость. Она отряхивала с брюк остатки снега, а он наблюдал за этими нервными движениями. — Вам по пути? — спросил он неожиданно, отведя взгляд в сторону за секунду до её глаз на его лице. Она кивнула, не решаясь заговорить и спросить его почему сопровождает. Они идут молча рядом, если сделать сейчас маленькое движение вбок, то их плечи соприкоснуться на мгновенье, и ей хочется оступиться. Снег хрустел под ногами, в проводах выл ветер, фонари практически перегорели в округе, лишь некоторые освещали дорогу, и они не видят лиц друг друга. Эта липкая темнота толкает её в очередной раз быть честной и откровенной, ведь ему не нужно ничего разъяснять. Его отстраненность играла лишь на руку. — Терпеть не могу их, нигде от взглядов этих не спрячешься. Даже когда молчат, все равно чувствуешь это, — слова вырвались сами, словно их вытолкнул этот мороз. — Здесь все чужое такое, даже воздух. Он тактично молчал, скрыв в темноте то, как брови сосредоточенно нахмурились. Давал свободу её мыслям, он был лишь наблюдателем, терпеливым слушателем в ночи, почти что инкогнито. — Вы вот говорили, что «все спешат домой», а мне там неспокойно, даже когда никого нет. А в коридорах неуютно-пусто, оставаться больше не хочется. Хочется не быть у всех на виду, хочется отгородиться хотя бы на час, восстановиться, помолчать. Думаю, вы понимаете. На последней фразе он мимолетно посмотрел в её сторону, и, если поверни она голову — она бы не вынесла тоски в его глазах. Он понимал это даже больше, чем ей представлялось. Тихая жизнь и покой, пространство и время для мыслей всегда были ему необходимы, он жаждал их постоянно, и нехватка этого однажды задушила. Возможно, поэтому он с таким удовольствием по приезду принял предложение присвоить себе отдельный уголок-кабинет под его личные нужды, он проводил там чуть больше половины рабочего времени: восстанавливался после трудных дней, настраивался на преподавание, искал искру вдохновения. Он глядел за сменой времен года из стеклянного окна и выучил этот пейзаж наизусть — как в одном и том же месте всегда собирается лужа, где каждую зиму всегда скользко, с какой прогрессией и последовательностью опадают листья осенью. Этот вид был скучен и надоедлив, но очень комфортен. Понимает ли он? Непременно. Она поделилась этим, и ему вдруг захотелось снять хотя бы малую часть груза с этих покатых плеч. Мирон не давал себе времени на переосмысление, он лишь предлагает ей ненавязчиво и слегка безразлично: — Дарья, я прекрасно вас понимаю, вы правы, — он вытаскивает руку из теплых карманов и на его ладони она видит маленький ключ. — Вы можете воспользоваться моим кабинетом на третьем этаже в любой момент, когда захотите тишины. Это запасные, не переживайте. Его идея была абсурдна, глупа, импульсивна и из солидарности. Но ему просто будет приятно знать, что он сделал хоть что-то. Ему будет приятно, что такое изолированное место будет для кого-то пристанищем, и которым кто-то может воспользоваться в полной мере. В конце концов, он несправедливо проводит время в кабинете лишь за лежанием между уроками, курением в окно и игрой на старом пианино. Возможно, этим стенам хочется больше жизни и творения. — А если в этот момент там будете вы? — она неуверенно берет холодный ключик и ищет предлог чтобы отказаться, а отказываться не хочется. — Обещаю вас не тревожить, — он сделал небольшую паузу перед дополнением. — Ну, по возможности, конечно. Дарья улыбается ему легко в ответ и принимает его подарок. Он дарит ей шанс тишины, размышлений, понимания. Дарит шанс узнать его незаметно и тихо через детали, через энергетику вещей, пусть и не вкладывал подобный смысл в свой жест. Но ей бы хотелось. Они продолжают идти, и темнота больше не кажется такой гадкой. На развилке их пути расходятся, она это понимает по замедленному шагу Мирона, но ей от этого не тоскливо, ведь теперь в кармане есть то, что делает её не такой одинокой. Она такая наивная. Их силуэты стояли в тусклом свете фонаря и приятный свет падал на лица — желтоватый, таинственный, мягкий. Его черные пряди растрепались на ветру и придавали легкую небрежность, это было так… по-живому? — До скорого, Дарья, — хрипло попрощался он с ней, махнув рукой в сторону её дороги. — Там чистили, идите осторожнее. Она поблагодарила его и попрощалась на долю секунды застыв на месте, словно хотела сказать что-то еще — спасибо во второй раз, извините, может быть, до завтра? — но так и ушла молча. Силуэт её растворился в зимней пелене, и ключ в руке постепенно теплел, словно вбирая тепло его мимолётной заботы. А ночью ей приснился очередной отчетливый сон, она видела их каждую ночь, только редко запоминала, но этот запомнила до каждого момента, чуть ли не до каждого движения. Ей снился зимний лес в ночи. Вокруг возвышенность деревьев, таких мощных и скрывающих от мира. Она и он сидят в небольшой яме, которую вырыли самостоятельно, в ней единственной не было снега и почему-то очень тепло. Их лица освещает пухлая луна и сугробы повсюду. Она смотрит на него и дыхание её сбитое, волнительное, а его темные глаза смотрят так, словно ничего не происходит. Он ест невидимую пищу руками, не сводя с неё внимания, ей вдруг стало так страшно и холодно, а вдалеке завыли волки. Темнота стала плотнее, она давила и вызывала острое ощущение паники, но он, кажется, совсем не замечал этой перемены, лишь улыбнулся краешком губ. Она пододвигается к нему вплотную в просьбе согреться, наваливается всем телом, в этом сне она так необычно отважна, он принимает её. Обнимает руками, вдавливает в себя. Она утыкается носом в его шею и не вдыхает никакого запаха, потому что просто его не знает. Поднимает взгляд в небо и вдруг успокаивается, и к ней приходит такое неожиданное и важное осознание, она проговаривает вслух: — Я больше не боюсь звезд. *** Мирон закрыл дверь квартиры, щёлкнув замком с привычной осторожностью, будто боялся разбудить тишину. На ужин его ждала как всегда пустота квартиры, он бросил небрежно пальто на спинку стула, за стеклом поселок тонул в синеве сумерек, и только редкие огни в окнах напоминали, что жизнь где-то ещё теплится. В каждом такая удивительная и маленькая жизнь — там переживают личные трагедии, плачут, обнимают и любят, готовят ужины, этот нежный свет так всегда близко и так таинственен. Ему всегда казалось это таким странным. Но его окно было так банально и скучно. Он заваривал всегда вечерами листовой чай, кипяток шипел в кружке, нарушая монотонный гул батареи. Пока вода впитывала горечь трав, Мирон доставал из сумки тетрадь с непроверенными работами, иногда ему все-таки приходилось вспоминать что он теперь учитель и должен хотя бы ради вида давать различные самостоятельные работы. Какая же бестолковая рутина. И как хорошо, что сегодня ничего не нужно было делать. Он сел за стол, отпивая слишком горячий чай и держа в руках собрание Пастернака, глаза его прыгали по строчкам и не видели. «Зачем я это сделал?» — мысль ударила в висок, забытый аккорд. Ответа не было. Был порыв. Взгляд зацепился за строчки на открытой странице, он перечитал их уже несколько раз за последние минуты, но только сейчас разглядел. Как это было точно.

Мне хочется домой, в огромность

Квартиры, наводящей грусть.

Войду, сниму пальто, опомнюсь,

Огнями улиц озарюсь.

Перегородок тонкоребрость

Пройду насквозь, пройду, как свет,

Пройду, как образ входит в образ

И как предмет сечет предмет.

Перед сном он, как всегда, проверил замок, выключил свет и лёг спиной к стенке. Но сегодня вместо того, чтобы вглядываться в трещины на потолке, слушал, как за окном воет ветер. И представил, как в кабинете может быть чуть теплее от двух дыханий, чем обычно. — Глупо, — пробормотал он, но уголок губ дрогнул.