Мирон

С того момента как у неё появился ключ, она так и не нашла в себе смелости зайти в его обитель, прошло две недели, а она по-прежнему чувствовала неловкость, смятение, возможно, даже стыд. Это было нелепо с её стороны, но чем дольше она тянула, тем больше думала, что Мирон сделал это не всерьез, что проверяет её — как быстро она прибежит, как быстро подтвердит свою симпатию? Мысли крутились разные: глупые, мечтательные, самые радостные и красивые, а порой самые уродливые. Она всегда слишком много думает, это было ей в тягость, Дарья хотела бы научиться порыву и спонтанности, научиться просто делать, а не вечно размышлять. Она боялась, что переступи она порог, то чувства её примут новую форму, они распалятся в ней, разольются горячкой, они поглотят её и уже не отпустят. Ей бы отучиться в покое последние месяцы и не забивать свою голову, она слишком романтизирует и ищет смысл там, где его нет. Середина февраля, стоят заморозки, на улицах оглушительно тихо, так много людей сидят по домам. Им даже отменяли некоторые учебные дни, один из таких дней был тот, в котором должен был быть урок Мирона. Она выдохнула расслабленно, или, быть может, одновременно разочарованно в тот момент, она так и не разобралась в этом, махнула рукой на свои чувства. Она не хочет себе разрешать. Вместо этого Дарья нырнула в учебу и подготовку, она никогда не отличалась особым усердием, а сейчас её с трудом можно было оторвать от пробников, она изводила и изводила себя ими, пока формулы и текст не начнет плыть перед глазами, пока желудок не начинало колоть от голода и желчи, пока в голове не станет тихо. День пролетал незаметно, здесь стояла вечная полярная ночь, солнце она видела лишь украдкой, под глазами залегли свинцовые тени, кожа была бледнее обычного. Ей нравилась эта вымотанность, в какой-то степени. Эта небрежность и усталость была определенной эстетикой, способом почувствовать себя. А порой она отправлялась на долгие прогулки по утрам или вечерам, продолжала исследовать неспеша, фотографировать на разбитый телефон фрагменты покосившихся заборов, уличных котов, романтичных серых панелек, и северные багряные закаты. Ступни начинали отмерзать, колоть от холода, их было даже трудно переставлять под конец прогулок, и тогда она нашла в кладовке старые валенки. Они были на размер больше, но с шерстяным носком сидели идеально, надев их она ощущала какую-то невыразимую связь с этой землей, культурой, с зимой. Её проводные наушники твердели на прогулках, часто путались и цеплялись за шарф, и в этом тоже была жизнь. Вечерами Дарья делала наброски по сделанным фотографиям, она никогда так много не рисовала до переезда сюда, сейчас же это было отрадой и еще одним способом отвлечься от всего. Эскапизм был для неё как смысл познания, а не разрушения. Ей даже нравилось такое одиночество, оно примиряло с собой и миром, делало её спокойнее и безразличнее, это было медитацией. Эти актировки помогли ей забыть обо всем, абстрагироваться от школьной жизни и всех людей, они подарили тишину. Возможно, она просидела бы так все оставшиеся месяцы, но температура наладилась, и теперь нужно было каждый день снова ходить на учебу. На неделе вот-вот будет урок с Мироном Александровичем, и она боялась с ним пересекаться. Словно она была обязана сразу побежать в его кабинет еще тогда, а не нагло игнорировать. И пусть она и думала, что он это в шутку, но какая-то её часть думала, что ему могло бы быть неприятно, что она так и не пришла. Ей нужен был повод, но сейчас она даже привыкла искать покой в своих занятиях и даже дома, все-таки, зря она тогда разоткровеничалась. Она подумала об этом и в коридоре хлопнула дверь. *** Нина всегда была бесхребетной, она всегда была под опекой и крылом кого-то, она практически не умела полагаться на себя, всегда отдавала свою жизнь в чужие руки, лишь делая вид, что управляет ей сама. Она была взрослой женщиной, но такой инфантильной, наивной, что сама не знает порой как дожила до своих лет. Сначала она хваталась за маму, а затем за мужа. Они повстречались когда она была такая юная, лишь студентка: задорная хохотушка с огромной улыбкой, её белоснежная челка падала на глаза, а вечные платья развевались на ветру, он всегда любовался её открытыми коленками. Их чувства вспыхнули мгновенно, он был её первой любовью, а она — его последней. Он так красиво ухаживал, дарил ей букеты и готовил ужины, он очаровал её маму с первой минуты, мама восхищалась и любила его сильнее, чем дочь. Все в её жизни было правильно и как надо — свадьба, ребенок, работа, рутина и все как у всех. Нина ни в чем не нуждалась, муж обеспечивал их с Дашей всем необходимым, у неё было так много времени на себя. Она даже не знала сколько стоят продукты в магазине, она не знала как оплачивать счета за коммуналку и самые обычные вещи. Он все делал за неё и для неё. А теперь это её задушило. Она была зависима от этого комфорта и привычной жизни, она вросла в это ногами и руками и боялась что-либо менять. Да и хотела ли? Нина сбегала в свою любовную сказку, она смирилась и приняла свое желание, но совершенно точно не собиралась уходить от мужа. Женщина убеждала себя постоянно что это ради Дарьи, ради мужа, ради матери, но так боялась признаться что это, в первую очередь, ради неё самой. Ей было слишком удобно, чтобы что-то менять. Поэтому она позволит себе насладиться этим коротким промежутком времени, дать себе шанс побыть счастливой и нужной даже маленький отрезок времени. Эта радость часто скребла на сердце, была темной, отдавала спазмом, но была такой сладкой. Она падка на свои желания и не способна им противостоять, она уже точно будет гореть однажды в аду. Но с Ним ей было так легко и беззаботно, с Ним она не была матерью и женой, домохозяйкой и угасшей женщиной, с Ним она была любима, желанна, красива. Была услышана. Он всегда массажировал ей стопы и плечи, касался украдкой её спины, выражал свое восхищение взглядом. Она не верила, что кто-то мог полюбить её в таком возрасте и отрезке жизни. Вероятно, Нина даже не осознавала всей тяжести этих чувств, для неё было сложно осознать, насколько они могут быть для Него важны и настоящими. Их встречи были непостоянны и нервны, но в моменты, когда они читали друг другу пьесы, обсуждали любые мелочи жизни, когда он возил её к застывшему озеру и они катались на нём на коньках, когда он любил её в полумраке спальни — она забывала о возложенной на неё ответственности, она не думала, что это может быть так серьезно. Поэтому женщина так раздражалась, когда Он спрашивал её когда она примет решение, когда же она выберет его. Она увиливала, избегала и переводила тему, ходила по тонкой грани. Я же разобью тебя, это ты хочешь слышать? Она просто молчала. Её молчание раздражало, оно било под дых, выводило из себя. Клеймо любовника было грязным и болезненным, куда же катилась Его жизнь? Его комната тонула в полумраке этого вечера, очередного, в котором он всего лишь замена. Окна содрогались от порывов ветра, сквозняк свистел в щелях. Нина сидела на краю кресла, вертя в пальцах бокал с недопитым вином. Красные капли на дне напоминали ей о их первом свидании — тогда вино пролилось на его рубашку, и она смеялась, вытирая пятно салфеткой. Если бы она только знала. Этот вечер был испоганен откровенным вопросом, от которого она попыталась вновь сбежать, но он не дал ей этого сделать. — Нина, прекрати сбегать от ответа, ты меня за дурака держишь? — его голос звучал звонко и непреклонно. — Думаешь, не вижу, как ты каждый раз увиливаешь? Это все неправильно. Она встала, поправляя складки платья. Чёрное, как всегда — словно оно оплакивало их роман. — Совесть вдруг проснулась? — Нина закусила губу, чтобы не дрогнул голос. — Почему-то ты не думал о ней, когда целовал меня впервые. В её голосе бесстыжая защита от нападок, а он смеялся — горько, сдавленно. — Совесть? Ты хочешь поговорить о совести? — он шагнул к ней, и она почувствовала запах его одеколона — древесного, как их первая ночь. — Ты разрываешь меня пополам, Нина. Я не могу быть вечным запасным вариантом, я хочу видеть тебя каждое утро и ночь, а не урывками. Она отвернулась к окну. В отражении виделось её лицо — маска с трещинами. Она закрыла глаза. Было тошно от самой же себя, от тяжести сказать ему правду. Нина знала, что никогда не сможет построить заново с кем-то жизнь и быт, столько лет она живет в привычке, в знакомом и понятном. Она лишь сменит одни оковы на другие, это будет совершенно не то же самое, что между ними сейчас. Отвратительный эгоизм. — Если ты не выберешь, я уйду. — его голос упал до шёпота. — Перестань! — она повернулась к нему резко и ей словно накинули на шею петлю. — Я не могу… Это звучало смешно и так глупо. Она же прекрасно могла. А в ответ ей лишь непреклонно: — Уходи. Пока я не начал тебя ненавидеть. Она мысленно понимающе кивнула ему, но на деле лишь прошла мимо, не касаясь его. На пороге обернулась, чтобы запомнить его лицо — красивое, искажённое горечью. Готова ли она от него отказаться? Она к нему так жестока, она уедет словно и не было её здесь никогда, оставит его с пустотой и дырой в грудине, и мускул на лице не дрогнет. Ему может быть чуточку легче, если она сделает это сейчас. Но она лишь шепчет едва различимое «прости» и уходит, даже не застегнувшись. Черно-белый мороз февральской ночи крепко-крепко обнял её тело, хотелось улыбнуться, глядя на свое восхитительно-мерзкое отражение в зеркало, и броситься прочь. Но она лишь возвращается домой. Домой ли? Она сидит до полуночи в сумраке кухни, освещенная единственным светом — тусклой лампой на столе, отбрасывающей жёлтый круг на скатерть с выцветшими розами. Глядит на свои руки, на облупившийся маникюр, он так прекрасно с ней сейчас гармонировал. Ей хотелось бы, чтобы сейчас дома был муж, она бы кинулась от одного к другому, почувствовала бы себя чуточку теплее, а потом обязательно бы проблевалась в ванной. Ни того, ни другого. Прикрытая дверь на кухню скрипнула, нарушая её покой. Дарья давно заметила приход матери, видела, что та сидит и сидит на кухне, она давилась своей гордостью и не хотела заходить, ждала, когда сможет сходить просто налить воды, но все-таки сдалась. Она надеялась, что будет как тень, сольется со стенами и её не заметят. Дарья посмотрела на неё и не хотела признавать, что эта женщина родила её, потому что это была уже не она. Её спина была сломлено сгорблена, пряди выбились из прически, тушь была слегка смазана под глазами. На ней было лишь красивое платье, которое она так и не сняла. Какая же драма. С того дня, как Дарья впервые увидела свою мать на углу с кем-то, они больше не поднимали эту тему. Между ними витала недосказанность, тяжесть, подавленные эмоции. Оно заполонило собой всю квартиру, сначала это было небольшое летающее облачко, затем оно заполнило кухню, раковину, кружки, перешло плавно на гостиную и осело на диванной обивке, на всех возможных поверхностях, закатилось под тумбы, растеклось по полу и в комнату Дарьи, задушило её, выжило. А они все молчали и молчали, каждая так природно упряма, они всегда соревновались характерами. Она молчала, ведь она всего лишь дочь, чтобы лезть вот так в душу. Дарья видит её состояние и складывает в мыслях очевидный пазлик, самую легкую головоломку — поссорилась с тем-самым, не иначе. У матери больше не было здесь забот, ей больше негде было так поздно пропадать, а затем так расстраиваться. Она тихо проскальзывает мимо неё, тихонько наливает воду в кружку, пальцы напряженно впиваются в керамику. Ей почему-то совсем её не жаль, ей даже радостно, что все было не так идеально. Возможно, она надеялась, что это была финальная точка и все прекратиться, возможно, бумеранг все-таки существует. Её уголок губ цинично приподнят вверх, а в глазах ледяные осколки. Пускай почувствует такую же тяжесть, пусть разрывается и хватается за голову. — Что, так радуешься моему несчастью? — голос Нины разрывает тишину. — Думаешь, я не вижу, как ты ухмыляешься? Даже от своего ребёнка получаю злорадство. Дарья тяжело выдыхает, прикрывая глаза. Ну зачем она начала говорить? Она слышит в интонации не выветренный алкоголь и нехарактерную дерзость. Последняя фраза её даже повеселила. — А я от своей матери не получаю вообще ничего. — её голос был легок и безэмоционален, словно произнесла будничное приветствие. Часы на стене гулко отсчитали три секунды. Еще одно их кровное сходство — их пассивная агрессия всегда преобладала над открытой. Кто кого уколит сильнее? — Ты… — мать задохнулась, ища слова. — Ты прям как он. Тот же взгляд, тот же тон. Надо же, вобрала в себя все самое худшее. Внутри погасло, перемололось, перетерлось в пыль от этих слов. И как бы они ни была готова к нападкам, но услышать подобное было предательством. Туше. — Как папа? — Дарья фальшиво улыбнулась, смотря из тени. — Ну, он хотя бы молчит. А ты… ты даже враньё своё не можешь донести красиво. Она спешит уйти, и Нина вдруг осознает, что перегнула. Хмельная голова подвела её в очередной раз, или же достала из подсознания все самое подавленное. Она ведь любила её, она дорожила ей больше всего на свете, она всегда мечтала о дочке с самого детства, тосковала по ней задолго до беременности. Она хотела бы быть хорошей матерью, хотела бы делиться нежностью. Её так никто и не научил этому, не показал с детства примера, она делала как умеет. Но видимо, не умела ничего. Ей до невозможности стыдно, это изящное Дарьино завершение диалога словно пробуждает её ото сна, она-то надеялась на развитие конфликта, хотела высказать все, что накопилось. Высказать той, кто этого заслуживал меньше всего, кто не была причастна, она осознает это только сейчас и глаза наполнились слезами. *** Повод все-таки нашелся, стоило об этом только подумать, и вот Дарья стоит неуверенно у кабинета и перебирает в пальцах ключ. Она держала его в руках так долго, что ладошки уже покрылись испариной и впитали в себя запах железа. Сначала она касалась его в кармане темных брюк — на уроках и переменах, и еще тридцать минут после всех занятий, они сегодня закончились непривычно рано, чем во все остальные дни. Домой катастрофически не хотелось, в ней поселилось стойкое ощущение того, что она там лишняя, на это почти намекали вчерашние слова матери. Она могла сказать это неосознанно и по пьяни, но как же легко ранить другого одним словом, эти слова поселятся навсегда в сердце и человек будет помнить об этом еще очень долго, если не всю жизнь. Дарья готова была простить её, она всегда слишком быстро прощала родителей, но накопившийся осадок за столько лет внутри уже осел илом и загрязнял собой всё. Сначала она думала выбрать уже привычный способ в виде прогулок, но за последние дни она так много ходила по холоду, и, кажется, простыла. Тело сегодня прилично ломило, то и дело вырывался ненавистный кашель, поэтому наматывание шагов пришлось отложить. Возможно, она могла бы и посидеть в коридоре, но у других классов впереди были еще уроки, и никакого ей долгого покоя. Эти варианты были так глупы, когда в её кармане буквально находилось решение проблемы, он уже попробовал сделать максимум, что бы помогло ей побыть в спокойствии, а она все упирается. В конце концов, она нашла в себе смелость дойти до нужного кабинета и застыть перед ним в растерянности. Ей казалось, что за ней следят сотни глаз, что охранник увидит по камерам как она заходит в личный кабинет учителя и потом об этом будут знать все, она боялась, что не уследила и за ней кто-то точно подсматривает из-за угла, лишь бы распустить сплетню. Её паранойя не знала конца, Дарья разозлилась на саму себя и резко вставила ключ в скважину, и повернула. Так же резко дернула ручку и зашла в этот тайник. Внутри было пусто и она этому обрадовалась, наткнуться на его лукавые глаза сейчас было бы лишним. Первое, что она отметила про себя — была удивительная тишина, какой она не слышала ни в одном кабинете. Словно здесь была проложена звукоизоляция, словно весь внешний мир поставили на паузу. Это было поистине наслаждение. Стены здесь выкрашены в мокрый асфальт и приятны глазу, а на полу дубовый паркет, местами протоптанный, а значит был с историей. Ей нравилось подобное лаконичное сочетание цвета, а особенно как хорошо к ним вписывался небольшой стол из темного дерева. Это было второе, что бросилось ей в глаза. По столу человека так многое можно сказать и узнать, это происходит совсем невольно, даже если на нем ничего нет — это тоже своеобразный рассказ. Дарья всегда любила разглядывать чужие интерьеры, ей нравились следы жизни, как люди говорят о себе через вещи: разбросанные ручки, загнутая страница книги, след от чашки, стоящие фотографии, и даже размер лампочек. На его столе все было довольно минималистично и по делу — аккуратная стопка тетрадей шестиклассников, стакан с ручками исключительно черного цвета. В углу стола её взгляд зацепился за пепельницу-ракушку, это была настоящая, не имитированная. А рядом стояло маленькое паспарту с засушенным цветком, он выглядел таким древним и ветхим, оберегаемым, и это разбило ей немножко сердце. Это было трогательно. Дарья тихонько разглядывала помещение, словно делала нечто запрещенное. Она успела разглядеть и старое пианино в углу кабинета, оно было пыльным и почти не пользованным — вероятно, наследие школы — и успела заметить на подоконнике герань с мокрой землей, притягательное потертое кожаное кресло, рядом стоящий старинный торшер. Здесь пахло бумагой, деревом и хорошим табаком. Наверное, это действительно было похоже на Мирона. Она тревожно задернула шторы, боясь, что кто-то вдруг увидит её в окно. Она прекрасно знала, что окно его отсвечивало и в нем ничего не было видно, но так ей будет спокойнее. Забавным был факт, что только у него были шторы, а не жалюзи, которые были в каждом кабинете. Дарья совершенно не знала что ей можно и нельзя делать тут, возможно, нужно просто привыкнуть. А не опасно ли привыкать? Она взяла из стоящего небольшого книжного шкафа Набокова и решила провести чуточку времени с ним. Кожа кресла приятно заскрипела под ней, и она устроилась в нем поудобнее. Было все еще неловко и запретно, но одновременно с этим по-настоящему тихо и изолированно, еще и голова разболелась сильнее за час, поэтому быть здесь сейчас — один плюс. Её волосы сегодня были забраны элегантным коричневым крабиком, они были небрежны, хаотичны, пряди выбились и вот-вот распадутся, но она совсем не обращала внимания. Зато заметил он, как только вошел в кабинет и поймал легкое чувство дезориентации от того, что его кто-то ждал. Это было забыто. В первую очередь его глаза коснулись именно её волос, которые ему захотелось незначительно поправить. Конечно же, он никогда этого не сделает. Мирон и не надеялся уже, что она когда-нибудь его навестит, прошло так много — для него — времени, он винил порой себя за такой жест, ему он казался спустя дни слишком фривольным. Но вот она здесь, и это было прекрасным решением. Сейчас его кабинет был залит мягким светом торшера, а не темнотой. За окном медленно падал снег, он и сам только-только с улицы, волосы его пахли февральским ветром, морозом. Дарья уловила этот шлейф даже на расстоянии. — Вот вы и нашли дорогу в мой склеп. — Мирон снял пальто и прошел мимо неё к столу. — А по-моему, у вас здесь вполне уютно. — неуверенно ответила она, следя за каждым его движением. Он больше не обмолвился и словом о таком запоздалом визите Дарьи, и она была за это благодарна. Возможно, ему было все равно, возможно, он об этом даже не думал и не заметил. Или же он просто хорошо научился понимать женщин. — Вы простудились. — констатировал он, услышав перемену в её голосе. Истинный слух музыканта. Почему-то подобное внимание к мелочам особенно отозвалось в ней. Это было приятно. Дарья чуть сильнее вжималась в кресло под его взглядом, словно оно могло объять её и укрыть. — Да, не могла устоять перед прогулками за эти дни, особенно, когда почти не было людей. — Снова скрываетесь? — он улыбнулся ей легко и на левой щеке проступило очертание ямочки. — Будете чай? С имбирем, то, что нужно. Она меланхолично кивнула ему, слегка задетая этим вопросом. Возможно, потому что он был прав, и она всегда прячется, сбегает. Копит в себе всю подавленную агрессию и невысказанные слова, в последнее время она перестала высказываться даже дневнику, и на сердце были гири от молчания. Она смотрит на его широкую спину и проглядываемые из-под пиджака очертания шеи, и ей хочется заговорить. Хотя бы чуточку, самую малость. Загрузить его ненадолго, вылить на него свои никому ненужные помои, и потом сказать: «не берите в голову». — Мама вчера сказала, что я взяла все самое худшее от отца, — делает паузу, от незнания как начать и как продолжить. — Это она про отстраненность и холодность, судя по всему. На этом исповедь окончена, и ей смешно, потому что так много было слов, а сейчас их след простыл. Теперь это выглядело просто как жалоба, непонятно для чего и зачем. А он замер ненадолго, в его движениях и глазах — настороженность, страх спугнуть хрупкое равновесие. Дарья же всегда говорила вскользь, ни разу не озвучила сути, лишь сухое «семейные недомолвки», а теперь приоткрыла завесу. Ему хочется подбодрить её и быть, если понадобится, слушателем. А еще он никогда не раздавал советов. — Возможно, в этом наоборот ваша сила? — он повернулся к ней, рассматривая её напряженное лицо. Она действительно была таковой, и он находил это красивым. Он был тем самым нечастым любителем этих черт. Она приподняла бровь, задумавшись над этим. Она всегда считала свою тихость чем-то отрицательным и нелюбимым всеми, пускай и сама любила это в других, даже к выдуманным персонажам с таким характером проникалась большей симпатией. Возможно, в этом было что-то. Мирон подошел к ней, протягивая кружку с чаем, она приняла её из его рук, и мизинец легко коснулся его пальцев. Холодные. Он поспешил сесть на кресло за столом, расслабленно опираясь на него спиной. А она поспешила скрыться за глотком. — Знаете, моя бабушка один раз тоже сравнила меня с дедом. Это был удар. — он сделал попытку усмехнуться, но уголок его губ дрогнул. — Я был таким шалупаем в выпускном классе, лучше и не знать. Сложно сейчас это представить, но я был наравне с теми, кого гоняю сейчас, до своих семнадцати был тихим и забитым, а потом решил отыграться. Думал, что это круто и по-взрослому, ну дурак, одним словом. Она слушала его внезапное откровение и тихонько себе ликовала, что теперь она наконец знает хоть что-то, чего не знает никто из окружения. Это было не самым главным, разумеется. Но ей стало приятно от этого знания, от его легкого доверия. И ей определенно захотелось мельком взглянуть на ту прошлую его версию. Возможно, тогда он бы ей, наконец, разонравился. — Мой дед был точно таким же с юности, и был таким же до старости. Он был поистине ужасен, пил и в своих горячках чего только не делал. Но не буду в подробностях, — он отмахнулся от этой неприятной части рукой. — Суть в том, что я его ненавидел, радовался даже, когда его не стало. Он все равно ничего не добился и не сделал хорошего. А бабушка всегда была интеллигенткой, статной и умной женщиной, она умела упрекнуть даже одним взглядом, да так, что аж всегда стыдно становилось, мне никогда не хотелось вызвать её разочарования. И вот в очередной раз, когда до неё дошли слухи, она без ссор и громких слов сказала мне, так совершенно обыденно: «Вот ты как он и закончишь.». Это было больнее, чем казнь. Зато отрезвляюще. Горечь имбиря смешалась на языке со вкусом чужой тоски. Теперь уже она боялась сделать даже вдох, лишь бы не нарушить это внезапное откровение. Дарью поглощает сочувствие, уважение и понимание, а еще безграничное доверие к этому мужчине. Вот что ей было нужно все это время — чтобы открылись ей, и тогда захочется в ответ. — Вы явно не похожи на деда. — тихо говорит она, смотря ему прямо в глаза. — А вы — на отца? — Он посмотрел в ответ, и в этот момент она заметила: он видел не ученицу, а собеседника. — Думаю, мы все-таки в этом с ним похожи. — Дарья флегматично пожимает плечами, принимая этот факт. — В этом, возможно, и похожи. Но ведь речь идет о худших чертах, а их видит только ваша мать, она видит это в своем мужчине, но не в вас. — он делает паузу, словно решаясь на дальнейшие слова. — В вас все в порядке и красиво, даже не перенимайте на себя. Она опустила взгляд, чувствуя, как его продолжает смотреть в упор. В горле запершило, но уже не от простуды. Её сердце туго стучит в ответ, в нем теплая истома. Это звучало не как поддержка, а как её возможная зависимость. Она бросила ему в ответ простое «спасибо», и он начал складывать тетрадки для уже скорого урока. Дарье хотелось бы поговорить с ним еще, но она думала, что такая открытость вряд ли повторится. Ей еще много о чем хотелось узнать: о его шраме на предплечье, о театре, о их Петербурге, об этом цветке в раме. Он тоже был моих лет. Глупым. Влюблялся, ошибался, может, даже разбивал сердце. Интересно, а ему? Это ли заставило его спрятаться здесь? — А вам когда-нибудь хотелось вернуться в мои восемнадцать, возможно, найти себя гораздо раньше? — прерывает молчание она, и её вопрос вызывает у него тепло. — Нет, — не раздумывая отвечает он. — Но мне жаль, что даже в свои тридцать все еще ищу, куда иду. Дарья смотрит на его лицо, которое сейчас выглядит отчего-то моложе, уязвимее. — А как думаете, если бы мы были одного возраста? В этом вопросе — вызов, около-шутка, небрежность, признание и надежда. Он понимает этот вопрос даже сильнее, чем следовало. И он уже знает на него ответ заранее. — Вероятно, мы бы прошли мимо. Я бы подумал, что вы слишком серьезна, а вы — что я слишком громок. Она понимающе кивает и старается улыбнуться своей имбирной улыбкой, но она выходит кривой. Мирон не смеет давать надежд, не смеет обнадеживать и предаваться фантазии. Он лишь спешит сложить все бумажки в сумку и поправить ворот рубашки. Дарья ничего ему не ответила кроме кивка, и ему хочется перед ней извиниться. За что только? За наигранное безразличие? За непозволительный ответ? Он готовится уходить на урок, который вот-вот да наступит и все испортит, но он все медлит и находит предлог. Мирон подходит к её сидящей в кресле фигуре и невесомо касается костяшками её раскаленного лба. Правильный и извечно классический контраст — холодного и горячего. Этого второго маленького прикосновения совсем не хватает чтобы запомнить текстуру кожи, но хватает для того, чтобы понять повышенную температуру. Дарья смотрит на него снизу вверх, и в глазах её уже нельзя ничего прочитать, она уверенно скрывает свое удивление. — Ну что? — единственное, что произносит она с наигранным интересом. — У вас температура, лучше бы вам подлечиться и не ходить по холоду. — он кладет ладонь в карман широких брюк, возвращая дистанцию. — Я буду нескоро, поэтому если захотите уйти раньше, просто закройте дверь. Конечно же, она захочет. Как только он уходит, её кидает в еще больший жар от неспособности переварить все, что только что было прожито в этом пространстве. Она заведомо знает, что лежа в кровати на больничном будет не раз вспоминать и крутить в голове его рассказ, воссоздавать в памяти темноту волос, глаз и щетины. И это эфемерное касание. Возможно, простуда пойдет ей только на пользу, её не будет тянуть ни на улицу ни даже в чертов кабинет. И пусть он был так непреклонен в своем ответе на её вопрос, Дарье все равно хочется поддержать эту нить взаимного интереса. Перед уходом она вырывает листок из блокнота и небрежно размашисто пишет. Возможно, виновата разыгравшаяся температура, но ей все равно, она не появится здесь, как минимум, неделю. Почему бы и не позволить себе? А там он уже и сам забудет. Дарья оставляет небольшую записку и закрывает за собой кабинет. *** Этот бесконечно тяжелый рабочий день окончен. Сегодня вечером его изрядно вымотали дети, и у него даже не было сил добираться домой. В кабинете его ждали какие-то срочные заполнения журналов и отчетность, но Мирон решил послать это все куда подальше и до лучших своих дней, сейчас ему хотелось бы просто уйти домой, смыть с себя этот день. Он был слишком пофигистичен к работе, он даже надеялся иногда, что ходит по грани увольнения. Но все никак не выстреливало. Он заходит в кабинет за пальто, и по нему бьет пустота, залитая лунным светом. Словно здесь и не было никого, не осталось никаких следов и напоминаний. Тем было лучше, не хватало ему еще терзать себя за симпатию, за биение по собственных рукам, за свою непрофессиональность. Мирон хватает с крючка пальто, и его внимание цепляется за небольшой клочок бумажки на столе. Он совсем не помнит лежал ли он здесь всегда, или появился после? Он возвращается и видит другой почерк — немного нервный и скачущий, широкий. «Если я вдруг не выкарабкаюсь от этой температуры с болью и умру — имейте ввиду: я очень люблю белые лилии, каждый месяц приносите их мне на могилу (весной можно еще ветки черемухи, а летом подсолнухи) » Мирон глухо рассмеялся себе под нос, все вглядываясь в буквы. Это было хорошим завершением дня. «Что же вы делаете, Дарья?»