Мирон

И пока она болела, она поняла, что так глупо влюбилась в него до слабости в ногах. Было ли это настоящим или это очередное очарование образом? Дарья всегда влюблялась мимолетно, пылко и очень резко, ей нравилось любить на расстоянии, наблюдать, мечтать. А потом так же быстро разочаровываться, забывать и снова чувствовать пустоту. Может быть, виновато минимальное присутствие отцовской фигуры в её жизни, а может быть, виноваты глаза его темные и усталые, его манера говорить и скрытность, которую хочется изучить. Эти чувства не были ей удивительны, скорее, они напоминали, что все идет как надо, что она по-прежнему жива. Они не пугали её, ведь она знала их постоянную не серьезность, они пропадут так же быстро, как появились. Возможно, они будут даже полезны до конца года, и ей будет проще. В конце концов, что она знает об этом мужчине, и узнает ли? Сохранились бы её чувства, увидев она его подноготную? Едва ли. Она приняла эти чувства, пока лежала несколько дней в около-бреду с температурой тридцать девять, её кости ломило и снились вечные сны: мелькали воспоминания с Мироном за это короткое время, искажались её фантазии и казалось, словно это все происходит наяву. По пробуждению её одолевало неприятное разочарование, ведь она надеялась, что он действительно брал её сейчас за руку, откуда-то вдруг достал адрес и навестил её дома, а потом проявлял необычайную заботу. Это всё только распаляло сильнее, ей даже хотелось поскорее выздороветь, чтобы увидеть мельком его силуэт. Дарья чувствовала себя глупо от непонимания почему именно он попался ей на глаза, почему сердце выбрало реагировать так именно на него? Присмотрись она к кому-нибудь хотя бы из параллели, то это казалось бы проще. Это было одобряемо, это было правильно, как и положено в её возрасте. Она могла бы даже, в теории, без зазрения совести признаться этому кому-нибудь, потому что они были из одного круга. Но чувства её так и останутся гнить внутри, им суждено быть невысказанными. Да и стоит ли о них говорить хоть кому-то? Она даже не понимала их сути и начала, не была уверена в их долгосрочности, её было так же легко оттолкнуть, как и притянуть. Поэтому, ей остается только наблюдать, мечтать и ни на что не надеяться. Возможно, в этом и есть своеобразная прелесть? Кто-то нужен тебе, а кому-то не нужен ты, или наоборот. У неё еще не было так, чтобы взаимно, зато отвергали её, или же отвергала она. Это все лишь подростковая глупость, но почему-то это потихоньку разбивало ей сердце. Эта концепция не взаимности убивала, была непонятна и неправильна, словно в этом механизме человеческих взаимоотношений что-то навечно поломано, и не склеится никак. Она видела это у родителей, и видела у себя же. Поэтому ей просто хочется отпустить, пускай это будет наивно и бесполезно, но она лишь будет наслаждаться последними беззаботными месяцами школы, позволит себе еще разок отчаянно влюбиться, а затем она неизбежно шагнет во взрослый мир и проблемы, и тогда-то она починится, исправится, выправится. *** Она вернулась на учебу спустя полных двенадцать дней, и увидев её вновь, он понял, что все это время его глаза пытались выцепить её в коридорах, за партой, или хотя бы из окна. Это было интересно. Забавно. Сама мысль об этом была феноменальна. И еще эта записка… Всего семнадцать слов, пять строчек, нервный наклон букв, и он сохраняет этот клочок бумажки в одной из книг у себя дома. Чтобы через день, или, может быть, год найти её случайно и в очередной раз улыбнуться. Сохранять такие вещи, даже самые незначительные, было особенно приятно. Коллекционировать память, чьи-то мысли, вложенную душу и смысл, заточать конкретный день и воспоминание во что-то одно, что можно потом найти и потрогать. Вот только все осталось в пыльной квартире за много километров отсюда, а здесь — лишь иссохший цветок, купленный бабушке, который он так и не успел вручить. И теперь эта легкая записка. Ему этого хватит сполна, ведь обо всех оставшихся вещах он даже не помнит, а эти две у него в памяти будут надолго. Жизнь его эти последние две недели была банальна и слишком взросла, все так же с трудом вставалось по утрам, и так же тяжело засыпалось. Бессонницу он ненавидел больше всего на этом свете, это было так бестолково — тратить часы в пустоту, ворочаться с боку на бок, и пока тело изнемогает от усталости, от безысходности ему приходится прокручивать все произошедшее когда-то в его жизни. Ночная рефлексия натолкнула пару раз даже на Дарью. Лилии, подсолнухи… Цветы — любовь под солнцем, земные звезды. Скоропостижные, и есть в них что-то иммоментное. А у подсолнухов, кажется, трогательная связь с небом, тысячи детей-солнц. Ему вспомнилось, как однажды он шел по летнему Петербургу, как всегда торопился в театр, ничего вокруг не замечал: ни этих фактурных крыш, ни трещин на стенах, ни этого сырого запаха. А затем ему навстречу девочка лет девяти, вернула его в жизнь своим появлением, и говорит так ласково: «Купите цветок!», показывая несколько куцых роз. «А мне не надо» Она нос наморщила, словно невозможно было ему поверить. Какую же глупость он, должно быть, сказал. «Всем нужны цветы» И правда… Он взял у неё все, и подарил потом каждой даме в театре по цветку. Это было прекрасное воспоминание, частичка добра и света в его темном царстве. Он с радостью отдал бы цветок и ей, даже если она не любит куцые розы из рук какой-то девчонки на проспекте. Его жизнь эти две недели была и вправду обычна и монотонна, все те же лица и глупые подростковые шутки, и вот увидев сейчас лицо Дарьи, такое легко-румяное на холоде, он понял, как ему было скучно все эти дни. В этой рутине он и не заметил в моменте как долго девушки не было, он не волновался и не скучал — еще чего не хватало — он просто даже не ощутил её отсутствия, словно она была в одном здании по-прежнему, но у них не было времени пересечься. Поэтому и высматривал иногда, и все не находил. А сейчас вдруг нашел. Вот что поистине он любил в этой школе — так это традиционное празднество масленицы на школьном дворе, в первый год здесь он посмотрел на всех скептически и испытывал неловкость, а теперь уже какой раз подряд с энтузиазмом таскает блины ученикам и ест их на скорость, с ребяческим восторгом наблюдает за сжиганием чучела, словно ему снова десять. Этот день из года в год возвращал его в детство, делал его беззаботным и даже счастливым. Мирону нравилось, как с жизнью здесь он позволил себе быть чуточку проще, чуточку озорнее, пускай и не каждый день. Это было в самых крошечных моментах: в постановке концертов на дурацких праздниках, в разучивании песенок с начальными классами, в том, как он сам того не замечая, радостно хлопает школьникам на их выпускном последнем танце. Он приехал сюда жутким циником, с трудом выносил детей, не знал как с ними со всеми говорить, он был слишком нервозный и колючий, треснувший. А теперь ему проще. Вот и сегодня все гуляли на масленице, весь двор был усеян учениками и преподавателями, он наблюдал, как даже самые строгие и серьезные здесь на короткий отрезок времени становятся улыбчивыми, забавными и такими искренними. Все это напоминало пестрый ковер: цветные гирлянды на деревьях, вышитые скатерти на столах, дымились самовары, подсвеченные солнцем, а запах блинов и топленого масла раздавался отовсюду, смешивался с запахом мороза и чего-то хвойного. Удивительно, как всегда в этот день светило ярко солнце, возможно, все это язычество действительно имеет место быть? Праздник приближал оттепель и первую капель с крыш, даже если в их глубинке тепла им не видать еще ближайшие два месяца. Он стоял в окружении всех этих людей, и заметив Дарью, на секунду замешкался. На ней как всегда повязанный платок, румянец на щеках и отрешенная улыбка. Приятно было видеть, что она все-таки отвечает на приветливость некоторых учащихся, отвечает им что-то оживленно и мимика её лица была очень разнообразна. Она улыбалась ровесникам так легко и открыто как, вероятно, никогда не улыбнется ему. А может?.. Мирон подхватил стоящую на столе тарелку еще горячих блинов и направился к Дарье. Она стояла сейчас очень воодушевленная и легкая, ей было приятно вернуться к жизни после сидения дома. Скажи ей кто в первую неделю переезда, что уже скоро она будет радоваться возвращению на учебу — покрутила бы пальцем у виска. Но сегодня был особенный солнечно-восторженный день, даже ощущался этот февральский бокогрей, когда солнце начинало потихоньку греть лицо. Дарья почти никогда не отмечала масленицу, она всегда проходила мимо неё и мимо её семьи, лишь бабушка заносила ей блинчики, которые всегда казались ей особенными, таких не было и не будет больше нигде. Она и сама пыталась все научиться, но все попытки кончались провалом, она так и не научилась их печь. И все эти гуляния, сжигания и хороводы в детстве казались ей глупыми, а когда подросла, то ей просто не было с кем сходить на праздник. И вот сейчас по счастливой случайности она впервые среди всей этой шумихи и словно очнулась от сна. Это было поистине колоритно, тепло и даже нежно. Она отпивает чай из бумажного стаканчика и чуть ли не проливает на себя, когда Мирон появляется так неожиданно — как и всегда — будто вырастая из земли. Его неизменное черное пальто и статная осанка, и запястья его пахнут дымом от сигарет. Он держит в руках вкусно-пахнущую тарелку, протягивая ей заместо приветствия. — Попробуйте с медом, — как всегда не здороваясь. — Моя личная рекомендация. Он смотрит на её выбившиеся пряди из шарфа и лучики вокруг его глаз красиво проступили. У Дарьи защемляет грудную клетку его голосом, который уже начинал стираться из памяти. Она надеялась все это время, что лишь выдумала его. — Вы сегодня подрабатываете официантом? — она берет блинчик с тарелки, обжигая кончики пальцев. — Выглядите так, словно вот-вот уроните все на пол. Он посмеивается, слегка качая головой. Ему нравилась эта её непринужденность и то, как легко она могла ему подыграть. Пусть и не всегда, но говорила что думает. Подобная манера всегда была ему близка и симпатична, и у этой девушки она была органична. — Тогда вам стоит поторопиться, — он поставил поднос, уворачиваясь от пробегающих мимо семиклассников. — Пока я тут не опозорился перед вами. С возвращением, Дарья. Их встреча для неё ощущалась трепетно и по-юношески волнительно, словно все вернулось на свои места, как и должно быть. И это обращение на «вы», и звучание собственного имени из его губ, и шлейф недосказанности. Как же глупо было влюбляться в учителя, но как же приятно. Солнце играло на снегу, воздух звенел от смеха вокруг, музыка раздавалась из колонок. А она будто под толщей воды, когда вокруг все очень глухо и вакуумно, и взгляд не может отвести от его полуулыбки. Наверное, стоило бы что-то сказать в ответ? Но слова пропали, пропало всё, и она вместе с ними. Она лишь снова сделает вид, что ей так холодно-безразлично, ничем не выдавая себя. Мед стекал по пальцам теплый и липкий, такой же тягучий, как все невысказанное. — Спасибо. Признаться, я даже скучала по этому всему сумасшествию. — она обвела небрежно рукой весь двор. — Видите, все-таки выкарабкались. Её обдает февральской стужей при ненавязчивом намеке об оставленной на столе записке. Дарья плохо помнила, что именно написала в ней, от неловкости она даже предпочитала не вспоминать, а затем и вовсе стереть из головы. Но он так бессовестно ей об этом напомнил! Лучше бы выкинул. Пока она доедала сладкий блин, ища в нем слова, которыми лучше ответить, мимо них пронеслась очередная учительница и едва ли не сбила с ног. Женщина была озадачена, это читалось у неё в глазах, пока она не увидела их двоих, так удобно подвернувшихся под руку. Она сделала одолжение Дарье, сама того не подозревая, избавила её от оправданий и нужды говорить. — Так, дорогие, вы будете участвовать, ничего не знаю! — она подхватила их под локти, уводя в сторону. — У меня нет времени искать снова, то хочу, то не хочу… И пока женщина причитала себе под нос, Дарья растерянно кинула взгляд на Мирона, который понимал не больше неё, но в глазах его почти неприкрыто плясал какой-то огонек веселья, полное доверие и открытость ситуации. Он всегда казался ей таким аскетичным и собранным, а сейчас был иной, даже почти теплый. От этого он выглядел особенно живым, честным, настоящим. На дворе стоял хаос конкурсов, любимыми всеми. Каждый год они повторялись, а некоторые добавлялись в первый раз, Мирон уже знал всю программу наизусть, но она все никак не надоедала. Он был не любитель участвовать, все оставляли это для учеников, а он сам всегда отлынивал, и каждый раз его продолжали зазывать. Как бы ни было парадоксально, но мальчишки тянулись к нему и одновременно боялись. Он мог шутить с ними в своем серьезном стиле, подкалывать их мимоходом, и тем самым завоевывать их уважение, сам того не заметив. Вот и сейчас он видит группу пятиклашек, все те же знакомые и румяные лица, они улыбаются ему и одобрительно кричат что-то между собой. Его губы это тронуло. Мирон глядит мимолетно на Дарью и на её тихий скрытый ужас в глазах, снаружи она абсолютно сдержанна, мраморна, но он чувствует это волнение и желание скрыться. Ему это прекрасно знакомо, и поэтому он ищет возможности подбодрить, сказать что все это пустяки. Но не успевает, прерываемый звонким голосом в микрофон. — А теперь, друзья, у нас намечается веселая поездочка! — женский голос бьет по перепонкам, и Дарья незаметно морщиться. — Нашим капитанам нужно перевести свою команду на другую сторону двора, кто доедет первый и в полном составе, тот и выиграл! Ей хочется провалиться под лед, закопаться в снегу от неловкости и от того, что столько глаз обращено сейчас к ним. Её команда состоит из, твою мать, пятиклассников. Они сидят на скрепленных покрышках, готовые ехать, они сейчас такие доверчивые и веселые, и Дарья боится их подвести. Ей же элементарно может не хватить сил тянуть их за собой! Это был такой бред. — Дарья, не нервничайте вы так сильно, — в реальность возвращает его глухой в этой толпе голос и секундное прикосновение к плечу. — Вы даже не заметите, обещаю за минуту добраться до финиша и все прекратить. Он откровенно посмеивается, все так же сохраняя невозмутимый серьезный вид, и на неё это действует отрезвляюще. Ей всегда хотелось выигрывать, быть первой везде и для всех, хотелось хоть где-то быть значимой и проявленной, авторитетной. Особенно в любых играх она забывалась и порой не узнавала себя же: любила обходить всех любым способом, становилась слишком эмоциональной, упрямой и даже чуть-чуть агрессивной. Поэтому, в глазах её сейчас загорается азарт, а Мирон примерно этого и добивался. Вот так совершенно случайно открыл её новую сторону. — Что-то рано вы меня со счетов списываете, Мирон Александрович. — уже увереннее ответила она, направляясь к детям. Она абсолютно не знала как общаться и налаживать контакт со всеми, кто был младше её больше семи лет. У Дарьи не было ни сестер, ни братьев, ни даже детей у знакомых семьи, с которыми можно было бы общаться. Она была уверенна, что отталкивает их всех своей необщительностью и спокойным выражением лица, которое иногда со стороны выглядело враждебно. Дети ведь всегда тянутся к улыбке, исходящему изнутри свету и приветливости, а ей было трудно проявлять это открыто и эмоционально. У кого-то написано это на лице, а ей всегда приходится доказывать — «Смотрите, ну я же тоже хорошая! Заметьте, пожалуйста». И пускай перед ней сейчас уже почти что подростки, но для неё они воспринимаются еще наивно и непонятно. Это был тот возраст, когда уже не завоюешь доверие наигранным дружелюбием, но и с которыми желательно бы найти общий язык через что-то простое. Она чувствует на себе их скептичный взгляд, и понимает, что лишь просто должна добежать первой для завоевания авторитета. Дарья подходит к компании из пяти человек и берет покрепче веревку, пробует сдвинуть с места покрышку и это дается ей легче, чем ожидалось. Ребят выбрали еще мелких по росту и весу, и это играет ей на руку. — А ты не слишком ли хилая для такого? — с вызовом спрашивает один из. — А ты уверен, что еще не выпадешь первым? — её бровь скептически приподнимается, и, кажется, добавляет ей уверенности. Дарья видит стоящего сбоку Мирона, который выглядел сейчас так по-озорному просто, видит на его лице забаву и наигранную сосредоточенность, и от этого вида хочется искренне улыбнуться. Это было так невозможно глупо и нелепо — вот так попасться и на полном серьезе соревноваться в каком-то конкурсе на глазах у всей школы. Нелепо было делать это в паре именно с ним, а не с кем-то другим. Как же судьба иногда смеялась над ней. Он поворачивается быстро в её сторону и желает удачи, показав сжатый кулак. Когда громко свистит свисток, она срывается с места и на энтузиазме тянет за собой четверо человек, кое-как умещавшихся на одном несчастном колесе. Небольшая ростом девчонка даже обгоняет Мирона, у которого ученики были покрупнее, и это дало ей преимущество. Но перспектива быть первой была недолгой, она услышала, как мальчишка сзади свалился с шины и громко выругался. «Ну и дети пошли…я в их возрасте боялась кого-то дурой обозвать» — Дарья! — её окликает звонко голос преподавателя, который пробегает мимо неё, он кивает на свалившегося школьника и посмеивается. — Вам бы тормоза проверить. — Ну вот как всегда, мы теперь точно в жопе! — уныло кричат мальчики, и она чувствует себя виновато. Она раздраженно выдыхает, совершенно не впечатленная его словами. Сейчас он начинает её даже бесить. Дарье хочется опередить его из своего выдуманного принципа, обдурить, обвести вокруг пальца. Хочется, чтобы он посмотрел на неё восхищенно от её победы. Это всего лишь ничего незначащий выигрыш, но ей так хочется словить его какой-нибудь новый взгляд. И когда мальчишка забирается обратно, она заговорщически улыбается им. — Значит так, соберитесь и не расстраивайтесь раньше времени, это во-первых. А во-вторых, сейчас немного ускоримся, поэтому, держитесь крепче! Она заметила очередной ледовый участок и это было первым пришедшим в голову, и таким удачным в итоге. Дарья обгоняет его, скользя по этой тропинке и коварно улыбаясь, и отчего-то чувствует себя по-настоящему живой и беззаботной. Было искрящееся счастье в её растрепанных волосах и съехавшему с головы шарфу, в одобрительном возгласе позади, в этом льду под ногами и то, как она пытается на нем устоять. Была радость даже в её стертых о веревку голых ладонях, в холодном ветре, и в том, что она все-таки прибегает первой. Возможно, ей действительно не хватало чего-то такого простого и дурацкого, бессмысленного. А еще в этот момент она впервые не чувствовала себя чужой, пусть и ненадолго, но это было приятно. Мальчишки радуются и бьют друг друга по ладошкам, смотрят на неё с мелькнувшим в глазах уважением, но из неловкости ничего не говорят лично. А ей и не нужно, ей просто хорошо. — Ну так же нечестно, они по льду проехались! — в толпе кто-то обиженно и забавно причитал. — Саш, а ты умей просто поражение принимать с достоинством, — снисходительно наставляет его подошедший Мирон. — И будет тебе счастье. Он смотрит на её маленький в этих реалиях триумф и думает о том, что с радостью проиграл бы ей еще раз. Этот небольшой интерактив показался ему очень очаровательным, ему даже стало жаль, что раньше он никогда в них не принимал участие. Ему хотелось бы что-нибудь сказать ей лично, но она уже ускользнула. *** Солнце сейчас — расплавленный янтарь, быстро сползает вниз и окрашивает все вокруг нежным цветом. Смеркалось, и где-то в стороне сжигали чучело, но он отрешенно стоял прислонившись к дереву, немного вымотанный работой и таким скоплением людей. Он всегда скромно гордился своим прекрасным зрением, и поэтому сейчас мог видеть издалека все лица, просто наблюдать за людьми. Это всегда было красиво и сокровенно, каждый человек так уникально-прекрасен. Ему на глаза попадается и Дарья, он рассматривает как лучи ложатся на пряди её волос, подсвечивая золотистым. А затем, в этой толпе людей кто-то кого-то толкает и проливает чай из пластикового стаканчика на пальцы, она спешно трясет руками и растирает еще сильнее влагу по рукавам. Подходит к столу в поисках салфеток, а Мирон стоит на расстоянии пары шагов и вспоминает о вечном платке в кармане пиджака. Еще в детстве бабушка привила ему эту привычку, все говорила, что подобный жест пускай и необязателен, но является элементом хорошего вкуса, и в любой момент может понадобиться. И пусть тогда он совсем не придавал этому значения, но только с годами он начинал понимать и так ценить все её советы и слова, которые почему-то всегда были правдивы. — Дарья, возьмите. — окликает он девушку, которая, кажется, его не заметила. Она подходит в его сторону и благодарно принимает платок, намеренно избегая касания рук. Ткань пропиталась дымом от сигарет и чем-то еще неизведанным — может, книгами из его квартиры, может, одиночеством. Дарья глядит на него снизу вверх и ловит себя на мысли, что впервые стоит к нему так близко, потому что раньше она так отчетливо не замечала морщинки у его глаз, когда он слегка улыбался. Молчать с людьми так важно и нужно, и ей было вполне комфортно ничего не говорить при нем, но все же, она не была уверена, что комфортно от такого ему, и поэтому хочет разбавить повисшую тишину хоть чем-то. — А почему вы здесь стоите? — вот и все, что приходит на ум. — А мне кажется, что отсюда вид даже красивее, — он кивком головы указывает на останки заката и уже пламя костра, вокруг которого стоят ученики. — Смотрите как горит, после такого обязана сразу же начаться весна. Она соглашается, не зная говорить ли, что весну она совсем не любит. Почему-то она всегда наводила на неё тоску и чувство опустошения, завершенности, эта весна всегда такая назойливая, заставляет любить её и радоваться. А если ты разбит? Дарья с ужасом думает о предстоящей весне, которая будет нести за собой нервы и экзамены, а еще окончание привычной жизни последние одиннадцать лет. И куда же ей после этой весны?.. — На самом деле, весна мне не нравится, но при этом каждый раз я боюсь, что она не наступит. А вот октябрь… — она снисходительно усмехается своим же словам, думая, что говорит глупость. В его взгляде сейчас была тихая внимательность, словно он улавливал не только слова, но и оттенки голоса. Ей нравилось то, как он всех людей слушал так — пытался понять, заметить. — Интересная позиция, — соглашается он. — И интересно, что октябрь, наоборот, уже не переношу я. — Что же он вам сделал? Он почему-то ответил не сразу, на пару секунд замявшись, словно обдумывая — соврать или сказать как есть? Но возможно, сейчас было не лучшее время для личного. — Как-нибудь я вам расскажу. Сумерки сгущались быстро и незаметно, закаты зимой такие мимолетные и ускользающие, было в этом что-то несправедливое, сама невозможность поймать их хотя бы чуть-чуть на подольше. Лицо Мирона она видела в тени теперь фрагментарно, и это очень подходило к его словам, так же скрытно, а вроде и не особо. Ей сегодня было забавно в его обществе, и, возможно, если бы на его месте был кто-то другой, было бы совершенно не так. Испытывать с кем-то беззаботность всегда казалось ей очень важным, потому что дарить свою легкость и веселье всем подряд ей не нравилось, и не с каждым хочется это делать. Но поскольку Дарья всегда все визуализировала, то и за сегодня уже успела несколько раз вообразить те фантомные и невозможные моменты легкости с ним. Возможно, именно фантазии всегда и были катализатором всех очарований, но жить без романтизации казалось уже нереальным. И, вероятно, ей нужно принять то, что это увлечение учителем продлится чуть дольше, чем ожидалось.