Мирон

Она всегда хотела быть женщиной музыканта, и пусть её лицо не будет сотню раз встречаться на картинах, как черты Симонетты Веспуччи, но зато в каждой мелодии слышалось бы «люблю». Конечно же, это все сплошная бессмыслица, в жизни все не так радужно. Но что уж поделать, её часто тянуло к творческим людям, чуть-чуть двинутым и закрытым. Как-то два года назад она влюбилась в художника, он был старше её на год, был так учтив и умен, но больше всего из всех их встреч она запомнила, как в музее наивного искусства он гладил её по волосам. Дарье нравились такие мелочи гораздо сильнее, чем откровенные признания. Она искала во всех этих мелочах смысл и скрытый подтекст, даже когда его там не было, а затем сама же разочаровывалась. Придумывала, горевала, она сама себе собственный театр. Теперь она снова искала подтекст, только уже в Мироне. Она бы, безусловно, хотела, чтобы он однажды посмотрел на неё как на женщину, но вероятно, в его глазах она останется лишь вечно недовольной школьницей с пятнами на пальцах. Возможно, это и к лучшему. В поселке тихонько наступала гнилая весна, и пусть все еще были сугробы и холод, но иногда солнцу удавалось их растопить, и было что-то особенное в этом талом снеге. Начало жизни, смена цикла, все в природе так циклично и правильно. Думать об этом всегда было необычно и странно, и пока она шагала по мокрому липкому снегу, ей вдруг захотелось зайти к нему сегодня. Даже если в кабинете будет пустота и тишина, просто хотелось снова побыть там немного, ведь она больше к нему так и не заходила. Желание это особенно обострилось на последнем уроке, до конца которого Дарья начала отсчитывать минуты еще на перемене, она даже пожалела, что не нашла в себе решимости прогулять. Физкультура всегда была мимо неё и казалась бесполезной, хотя пробежки летом по утрам и были любимым ритуалом. Но в школах всегда это было так неуместно и странно, а еще часто унизительно, особенно, когда у каждого была разная выносливость и здоровье. Сама же она часто находила предлоги отлынивать и не заниматься, а порой и сбегать с последнего урока, пусть это было и не в её стиле. Сегодня ей тоже хотелось улизнуть незаметной, но она уже успела попасться всем на глаза, и поэтому, оставалось только перетерпеть. Дарье повезло с её уже истекающим освобождением после болезни, да вот только это не было причиной, чтобы легально уйти домой. Воздух в старом полумрачном спортзале был густым и спертым, словно отравленным; пыль поднимается со стертого пола, везде слезает краска и с потолка сыпется штукатурка, смесь запаха пота и дешевого дезодоранта. И крики, крики, бесконечный топот ног, грубые голоса парней, визги девчонок. К концу все занимались чем хотели, и мячи летали хаотично и без цели. Энергия на нуле, а нервы на пределе. Дарья стояла у стены ближе к выходу, готовая уйти самой первой, переминала ноги и сливалась с синей выцветшей стеной. Она была наблюдателем, немым зрителем этого артхауса; руки её засунуты в карманы широких темных брюк, а взгляд устремлен куда-то в пустоту, абсолютно стеклянный. Девушка не видела ни мячей, ни кричащих одноклассников, слышала только тиканье воображаемых часов в своей голове и приглушенную музыку из одного наушника, а второй так и болтался где-то внизу. Скоро конец. Скоро тишина. И скорая прохлада его кабинета. Как хорошо, что у неё все-таки был этот маленький ключ, не будь его, чувствовала бы она силы? Ей бы хотелось научиться ни от кого не зависеть, но пока получалось плохо. Наверное, ей даже порой нравилось быть утопающей, и надоело вытаскивать себя самостоятельно. Мирон был первым человеком за долгое время, который бросил ей этот круг, сам того не ведая. А она и вцепилась, как же это в духе восемнадцати лет. Шлейф мыслей ей оборвали какие-то особо громкие смешки одноклассников, с их лиц стекали небольшие крупицы пота, добавляя им мерзости. Кто-то из парней бездумно кинул неприятную фразу про девчонку из параллели, почти все подхватили, упиваясь своим остроумием. «Да она ж шлюха» Вот и весь их эмоциональный интеллект. В этом все они, всегда и неизменно. Дарья безразлично смотрела на этих нелюдей. Недо-детей. Она едва ли понимала о ком идет речь, но многие понимали, и один из них был недоволен. Он молчал и не скандировал в ответ, и по его лицу Дарья поняла, что парня это задевало. — Ебало завали, тошно уже. — глаза его налиты злобой и дикостью, чем-то жутким. Грубый развязный толчок в плечо, сцепленье взглядов, нервный смешок. Сальная ухмылка в ответ, улюлюкание. — А че, твоя что-ли? — через чур наигранно удивился одноклассник. — Так ты бы раньше сказал, а то я уже очередь-то занял. А затем глухой удар костяшек по лицу, эхо стука тела о деревянный облезлый паркет, первая блеснувшая кровь. Кулаки, пинки, мат такой отчетливый, что резал воздух. Девочки визжали, разбегались, а кто-то достал телефон и снимал на видео. Парни не разнимали, а наоборот поддерживали друзей и кидались вслед, зал наполнил непрекращающийся шум и чей-то истерический смех. Дарью, кажется, почти парализовало от неожиданности и непонимания что делать. Впервые она видела так перед собой жестокость и сумасшествие, массовую истерию. Она хаотично следила за каждым человеком, молясь, лишь бы она так и осталась незаметной. Она видела, как одна из девчонок, одна-единственная, решилась разнять толпу неуравновешенных школьников. Смелая и отчаянная, глупая немного, её грубо отпихнули, а она и споткнулась. Раздался хруст пластика и стекла, разбились чьи-то очки, она упала прямо на них, а по руке её стекала струйками кровь от стекол. И даже когда, наконец, прибежал учитель, этот переполох все не угонимался, лишь постепенно сходил на «нет». Уважение здесь даже к старшим было натянутым и неискренним, и это было ужасно. Дарья так и не сдвинулась с места у стены, она лишь наблюдала за этим адом с холодным, почти отстраненным интересом. Наверное, она должна была чувствовать страх и сочувствие, желание помочь хотя бы девочкам, да только ничего из этого не было. Только глубокая всепоглощающая усталость, отвращение и тошнота. Казалось, сама атмосфера зала, пропитанная пошлостью, злобой и тупой агрессией, давила на грудную клетку, вытесняла воздух. Грязь, сплошная грязь, и им нравится в ней копошиться. Ее взгляд скользнул по рыдающей девушке, которую поднимали с пола две одноклассницы, по дерущимся, красным от ярости и усилий парням, по беспомощно размахивающему свистком физруку, по лицам остальных — испуганным, злорадным, равнодушным. Этот поселок, эта школа, эти люди, они будто были обречены на эту грязь с самого начала. Они рождались в ней, дышали ею и, казалось, получали от нее какое-то извращенное удовольствие. И уже никакой кабинет Мирона, никакие тихие и важные разговоры, никакие тихие вечера не спасут здесь и сейчас от этого всеобъемлющего, торжествующего хаоса пошлости. Дарья не стала даже дожидаться звонка, просто поспешила уйти прочь, неся в себе лишь одно желание: вырваться. Туда, где воздух не отравлен криками и злостью, где можно просто сидеть и спокойно дышать. *** После этого сюрреалистичного представления, тишина его кабинета казалась слишком громкой и дискомфортной. Кабинет тонул в синих сумерках вечера, этот день, к счастью, закончился, и поэтому её любимая тишина опустевшей школы была осязаемой и приятной. Как она и думала — его здесь не было, но были следы жизни: недопитый кофе и рядом лежащая ложка, открытая чья-то тетрадь и его пометки, съехавшая наполовину ткань со старого пианино в углу. Пахло свежестью и холодным воздухом из окна, и еще чуть-чуть им. Дарья и сама не знала зачем и что думала здесь делать, вероятно, просто постоит здесь пару минут, да так и уйдет. Её укололо небольшое разочарование из-за его отсутствия, после такого дня она бы явно не отказалась от его общества, даже мимолетного. Она собралась было уйти, чтобы не разочаровываться сильнее, и затем её взгляд снова упал на затхлое пианино, о котором однажды позабыли. Его темный корпус был покрыт матовым слоем пыли, и в этой темноте оно казалось забытым реликтом, немым свидетелем прошлого. Оно напомнило ей Мирона, который почему-то жил здесь, словно в тени. Он ведь тоже виделся ей пыльным и забытым, прежде всего, самим собой, и может быть поэтому её потянуло вглубь кабинета. Потянуло к молчанию и, возможно, какой-то тайне. Она совершенно не умела играть, музыка никогда не была её страстью, лишь фоном жизни; но сейчас ей так остро захотелось к этому прикоснуться, захотелось знать все ноты и аккорды, чтобы пальцы знали в какой последовательности им касаться клавиш, лишь бы нарушить тишину. Дарья неуверенно и стыдливо скинула ткань, и между этим чихнула от пыли. Казалось, словно она делает что-то запрещенное и неправильное, касается чего-то личного, пускай Мирон и говорил, что никогда не притрагивался к инструменту. Он его не касался, а она почему-то посмела. Посмела приподнять тяжелую крышку, и даже опустить палец на одну из пожелтевших клавиш. В пространстве раздался дребезжащий, фальшивый, но все же звук. Он прозвучал нелепо-громко в тишине, и Дарье показалось, что звук этот был слышен на всю школу и всю округу, что он долетел до нужного мужчины, долетел до плачущей дома мамы, и даже до отца, работающего усердно где-то в туннеле. Она нажала другую, потом еще несколько подряд, какофония расстроенных струн заполнила комнату, ей захотелось глупо улыбнуться от этого хаоса, как это было странно. И как же хотелось родить мелодию. Дарье было невозможно интересно узнать, как ощущалась эта возможность сыграть музыку? Как ощущался тот самый момент, когда из-под твоих пальцев слышится искусство, разве ты сам в этот момент не становишься им? Она даже позавидовала Мирону в этот самый миг, завидовала его умению чувствовать и рождать музыку, иметь возможность в любой момент её сыграть или создать. Будь у неё такой дар, она бы не забывала об этом ни на секунду, а вот он посмел забыть. И пока она думала, и в очередной раз нажала на стонущую клавишу, дверь незаметно скрипнула и на пороге замер Мирон. Он только что закончил этот бесконечный день и вернулся за вещами, совершенно не ожидая увидеть здесь девушку, которой был всегда рад. И то, что он увидел, было неожиданно и… трогательно. Она стояла, освещенная боковым светом лампы, склонившаяся над этим страшным инструментом. Был трогателен ее профиль сконцентрированный и чуть смущенный, ее пальцы, неуверенно касающиеся клавиш. И этот хаотичный звук, который она извлекала, он почему-то не резал слух, а казался искренним и немного грустным жестом. Дарья даже не вздрогнула от его появления, он возник снова внезапно и очень скрытно, но она все равно уловила его непохожую энергию. Внутри возникло неконтролируемое облегчение от того, что он все-таки пришел, когда этого так хотелось. В этой атмосфере мрачного и холодного вечера его дыхание было удивительно теплым и правильным дополнением. Он тихо закрыл за собой дверь и так же тихо прошел внутрь, усталость читалась в его движениях, но взгляд на неё был все так же внимателен. Они не сказали друг другу ни слова, и было в этом что-то уютное, словно они уже давно привыкли к обществу друг друга, и надобность в словах и приветствиях отпала. Дарья так и не взглянула в его сторону, все-таки чуть смущенная тем, что он застал её в такой уязвимый момент, а он все так и не отводил своих глаз от её едва освещенной фигуры. — Почему вы не играете? — спросила она наконец, обернувшись к нему, наблюдая за реакцией на немного личный вопрос. — На нем? — Он махнул рукой в сторону пианино, легкая ирония скользнула в уголках его губ. — Оно сгодится разве что на реквизит. Да и… даже если бы оно было новым, желания все равно особо нет. Играю разве что по праздникам, когда упрашивают, а собственного порыва давно нет. Он пожал плечами, садясь расслабленно за стол, и его взгляд скользнул по пыльной поднятой за много лет крышке, по клавишам, которые только что трогали ее пальцы. Нежность и ветхость. Бывают же на свете такие люди, которым необъяснимо хочется все рассказать, потому что чувствуешь, что они могут понять без лишних слов, и кажется, Дарья была именно из таких людей. Она незаметно прошла к креслу, стоящему напротив его стола, и излюблено поджала стопы под себя, словно делала это здесь сотню раз. Она уловила его настроение и открытость к диалогу, а ведь ей всегда хочется так много спросить, подобраться поближе. За окном снова повалил снег, и завтра снова будет скользко, мерзко и безысходно. Но сейчас было сокровенно и очень волнительно, и, конечно же, спокойно. — Правда ли, что лучшее искусство рождается в моменты грусти и боли? Для вас это так, или ваше творчество было про другое? Он никак не отреагировал на её внезапный вопрос, задумавшись глубоко-глубоко. Подпер пальцами щеку, а в другой руке начал крутить небрежно карандаш, в этот вечер ей удалось обратно вогнать его в свой так и не закончившийся экзистенциальный кризис. Мирон часто сам возвращался к этим мыслям, все рассуждал про страдания и боль, и про то, как это можно использовать. Оно угнетало и одновременно всегда вдохновляло его в прошлой жизни, а здесь все замерло. Он и сам не помнил, как это чувствуется. — Простите, Дарья, я просто задумался, — виновато осекся он, возвращая все внимание ей. — В особенности над тем, что боль действительно сильный катализатор вдохновения. В этом состоянии весь мир обостряется, человек в нем становится более уязвим и чувствителен к любым мелочам, печаль связана с самоотстранением, и это бывает полезно. В том числе, и у меня так было всегда, все произведения и мелодии рождались у меня в периоды тоски. — Получается, музыка для вас как исцеление? — тихо и сипло спросила она. И пока он подбирал слова, она позволила себе пройтись глазами по его расстегнутым верхним пуговицам рубашки, по жилистой шее и тому, как умиротворенно вздымается его грудная клетка. Ей хотелось бы забраться в его голову, коснуться хранилища его мыслей, почувствовать и понять жизнь как он. Это желание было пугающим и чуточку ненормальным. — Не могу точно сказать, она все и сразу. Но музыка для меня всегда, на самом деле, молчит. Она не обременяет, не лезет с расспросами, ничем не хочет заменить мою тоску. Скорее, она её приостанавливает, а не исцеляет. — он чуть устало вздохнул, переводя взгляд к ней. — У вас ведь, наверняка, так же? Я мельком видел ваши скетчи. Она мысленно закрыла лицо руками от неловкости того факта, что он почему-то запомнил её зарисовки, да еще и такие небрежные, мрачные. Дарья немного смущалась своей любви к мраку и грусти, ко всему разрушенному и гнилому. Ей просто всегда хотелось искать вдохновение в свете, но оно не вызывало никаких эмоций. Возможно, она просто слишком юна и не переросла свой бунт. — Да, но я часто нахожу это несправедливым. Почему только это так волнует? Почему счастье и радость редко рождают что-то столь же… пронзительное? Мне бы хотелось, чтобы было наоборот. — Я очень вас понимаю в этом, — Мирон кивнул ей поддерживающе. — Возможно, радость слишком легко ускользает, и поэтому её труднее удержать, превратить потом в нечто осязаемое. От печали сложнее избавиться, она вечно возвращается и поэтому за неё так легко зацепиться. Мужчина встал с кресла и направился к окну, впуская в кабинет холодный воздух, он так приятно качнул её пряди волос, охладил щеки. — Вы не возражаете, если я закурю? — указал он на пачку в другой руке. — Конечно. — она спокойно пожала плечами, наблюдая как его тонкие пальцы вытаскивают сигарету. Этот вечер наполнили глухие звуки с улицы: скрип лопаты работающего во дворе дворника, шаги по свежему снегу, завывание ветра, звук затяжек и тлеющей постепенно сигареты. Разговор казался еще не закрытым, скорее оборванным где-то на половине, либо так казалось только Дарье. И ей так нестерпимо захотелось узнать о чем-то сокровенном и душевном, об этом самом тоскливом и горестном. Хотелось узнать, любил ли он когда-то, терял ли когда-то. Она всего лишь непонятно откуда взявшая ученица, которая мелькнула на горизонте не так давно, всего лишь сидела на задних партах в седьмом классе когда-то и ни разу не говорила с ним в то время. С чего бы ей задавать такие вопросы? — А было ли у вас такое, что от печали было сложно избавиться? В умиротворенной тишине этот вопрос был как звук мела по школьной доске, как гвоздь по стеклу, как самое неподобающее, что только можно было спросить у преподавателя. Она и так сидит здесь, поджала ноги, обмякла и осмелела, и все тебе мало? Мирон озадаченно усмехнулся, смотря куда-то вверх. Она так точно попадала в его сегодняшнее состояние открытости и сентиментальности, настолько точно, что он едва держал себя в руках, чтобы не исповедаться здесь во всей своей жизни. Возможно, Дарья просто удачно попалась под руку и была единственной собеседницей, а возможно, будь здесь кто-то другой, он бы все равно предпочел рассказывать обо всем ей. Он же все понимал. Все замечал. И вероятно, его желание ответить на вопрос оттолкнет, разочарует. Наверное, так даже правильнее. — Боюсь, это довольно грустное и личное. Вам действительно сегодня хотелось бы услышать что-то такое? — Простите, я спросила не подумав, — она оторвала заусенец на пальце, отвлекаясь. — Я не настаиваю. Он еще подумал несколько мгновений, осуждающе самому себе покачал головой, посмотрел на вьющиеся пряди каштановых волос, даже слегка спутанные. Его это почти забавляло: собственная слабость и минимальная выдержка, особенно после нескольких лет одиночества. Конечно же, у него было такое. От потери драгоценной бабушки Мирон никогда не сможет отделаться, никогда пустота от потери единственного родителя не исчезнет, сколько ты ни живи. Эту утрату он даже и не пытался превратить в искусство, даже если хотелось, но это было как-то слишком невыносимо, как акт насилия над самим собой. Зато вторую потерю он превращал в произведения неоднократно, и это было даже эффективнее психотерапии. В юные годы это было сложно сказать, но Мирон всегда был однолюбом по своей сути, и пусть в студенческое время и в первые годы работы в театре он мог уходить в отрыв, пробовать новое и очаровываться дамами, но никогда это не приводило к чему-либо. Это всегда кончалось не взаимностью с двух сторон, или же с его. Ему никогда не хотелось разделить быт и жизнь, доверительно упасть в руки, закрыть глаза и безмятежно уснуть. Лишь единственный раз, давно. — От одной печали, к сожалению, мне не избавиться никогда, но от второй вполне получилось, хоть я так много раз хватался за неё, и сам не отпускал. Это было осенью, когда я видел её в последний раз. Она была девочка легкая, воздушная, и мы никогда друг от друга ничего не требовали, кроме внимания. Она несла в себе множество того, что я люблю в людях — легкость, свободу, долю отчаяния, ясные красивые глаза. Она уже тогда знала, что выходит замуж, но не знала как эту информацию озвучить. Мы лежали на полу в доме, снаружи уже было промозгло и шел отвратный дождь, но мы лишь слушали одну из моих любимых пластинок, гладили друг другу руки, волосы, губы. Помню, как мне было тогда тоскливо и красиво, словно это была моя последняя осень, последняя любовь и последняя юность. Поэтично, но тогда это было действительно так, — он горько посмеялся. — И еще помню, как я окунался пальцами в её кудри, мне казалось тогда, что любовь моя была сильнее цунами, нежнее рисунка… А в три ночи все кончилось. Она так и не сказала мне, да и потом тоже. Я узнал совершенно случайно, — он сделал оглушающе-тяжелую паузу, возвращаясь туда, прежде чем завершил. — Все красивое в моей жизни кончается бытовой катастрофой. Он замолчал, и ей вдруг сделалось после его рассказа так грустно, пусто, обидно и малость завидно от того, что ей никогда не испытать подобного с ним. Её мысли были эгоистичны в этот момент, несмотря на глубокое сочувствие. Она представила это так ярко и живо, словно подсмотрела за чем-то очень личным, влезла туда вот так нагло. В этот момент Дарья вдруг поняла, что он был старше её не на двенадцать лет, а на целую жизнь. А еще успела пожалеть, что завела этот разговор и то, как легко он на него поддался. В его голосе было так много невысказанной в свое время тоски и сожалений, и возможно, малость любви. Возможно, она все же не имела право спрашивать о таком, ворошить это самое прошлое. Кому будет приятно вспоминать? Ей и самой, если откровенно, стало неприятно. — Вы так по-настоящему это описываете, будто все еще скучаете. — начала осторожно она, боясь услышать ответ. — Мне было с ней очень тепло. — как всегда осторожно и тактично. — А сейчас вам бывает тепло? Она и сама не знала для чего этот вопрос, который не подобает задавать ученицам. Так же как не подобает слушать о таком интимном, сидеть здесь на расстоянии вытянутой руки, влезать понемногу в его душу. И что хочет она услышать в ответ? Возможно, о том, что ему вдруг может теперь быть тепло с ней временами. Но даже если бы, он никогда не ответит честно и прямо. — Конечно, просто иначе, без боли. И никакого намека в глазах, лишь обычная правда, и её надежды бьются стеклами вовнутрь. Его кабинет и эта чарующая приватность стали давить, напоминать о том, что ей не стать по-настоящему к этому всему ближе, как бы она ни старалась. Этот странный отрезок жизни однажды закончится: аттестат будет получен, вспорхнут в небо цветные шары, будет надета небрежно красная лента, а затем брошен последний взгляд на ставший близким сердцу кабинет. И никто не остановит так нужно за руку. Потому что это не тот случай. — А вы, Дарья? — его голос резко выдернул её из этого мрака. — Что — я? — Есть ли у вас что-нибудь сердечное? — Мирон не сводил с неё своих пугающе-черных глаз, а в них она видела ответ на его вопрос и то, как он его знает. — А вы как считаете? — она улыбнулась ему спокойно и устало, даже смиренно. В его глазах она за секунду стала вдруг мудрее и старше. — Предполагаю, что да. Она кивнула ему, и он кивнул ей в ответ. И он возненавидел эту свою нарочную, даже вынужденную, отчужденность. В этом она превосходила его — в своей смелости признавать и принимать. В своей свободе чувствовать, будучи не скованной ответственностью и последствиями. Мирону уже не первый раз видеть в глазах девушек из школы чувства и смятение, иногда даже признания. Ему никогда это не нравилось, никогда он не считал это лестным и авторитетным, скорее, это пугало и удручало. Ни с кем из них он не беседовал вне стен класса, ничего о себе не рассказывал, им могла нравиться лишь его внешность и холодность, возможно, манера речи и поведение в качестве властного учителя. А это ведь не про него. Теперь же он сам не заметил, в какой момент поддался на разговоры, которые переставали быть безобидными. Иногда он не притворялся и вёл себя не так, как все привыкли, это лишь воля случая. Но в глазах Дарьи он все равно продолжал видеть симпатию и понимание, кажется, ей было абсолютно все равно на его образ, который он из себя строил. Ей просто хотелось по-человечески узнать его, потому что он ей нравился. И самое ужасное, что ему было приятно общество этой петербурженки, и она начинала нравиться ему чуть больше. Как же жаль, что место и время было совершенно неподходящим. Дарья поднялась с кресла, начиная расправлять свой неизменный платок, чтобы повязать его на голову, она была молчалива и аккуратна, и Мирон старался не мешать. Он просто тихо смотрел за движениями её рук и пальцев, таких чуть обветренных и розоватых. Его всегда завораживали женские руки и то, как они всегда изящно движутся, даже при самых обыденных делах. — Мне жаль, что с вами такое было, не представляю, насколько это может быть тяжело, — все-таки произнесла она, желая как-то поддержать и не оставлять его рассказ проигнорированным. — Возможно, у неё могло не быть другого выбора, иначе, мне кажется, с вами бы точно так не поступили. Он явно оценил её попытку быть участливой в такой теме, даже если это могло показаться ей неприятным, и, возможно, в её словах и была крупица истины, да только в реальности все оказалось не так. Но об этом он говорить явно не планировал, и потому снова нацепил на себя привычную роль. — Такая большая, а в сказки верите. — Мирон по-доброму усмехнулся, засунув руки в карман широких брюк, такой чуть вольный жест, который показывал его доверие к ней. Дарья чуть оскорбленно поджала губы на его слова, но прекрасно понимала, что это была лишь попытка сменить тему. Вот значит как? — Позавидуйте этому моему умению. — ответила она, даже не повернув голову в его сторону. — Которому? Верить женщинам? Еще и симпатичным. Господь с вами, Дарья! — он двусмысленно улыбнулся ей, когда она все же подняла свой взгляд на него, и он его словил. — Если бы я так делал, что бы от меня осталось? Что вы, в самом деле. Между ними в этот миг сплошной беспредел, вольность и флирт, и он с этим ничего не хочет делать. Мирон лишь подал ей её тяжелое пальто, в которое она прыгала как только начинался март, и успел уловить нотки её легкого парфюма. Она нырнула руками в рукава не с первого раза, неловко выдохнув сквозь зубы, и его это позабавило. — Непривычно в таком положении надевать пальто, просто. — зачем-то оправдалась она, застегивая пуговицы. — Скажем так, это дело практики. — Мирон отошел на пару шагов назад, желая не давить на и так нервную девушку. Ей бы хотелось кинуть ему в ответ что никто еще не подавал ей пальто, и что ей был очень приятен такой жест, но Дарья так ничего и не сказала. Наговорилась уже за сегодня настолько, что не удивится, если она больше никогда сюда не придет и больше не заговорит с ним ни о чем. И пусть она уже выдала себя с головой, но пока она не скажет о чувствах открыто, то её не за что попрекать. — Всего доброго, Мирон Александрович, и спасибо за компанию. Она спешно ушла, оставив его одного в кабинете, где снова воцарилась тишина, нарушаемая лишь тиканьем часов и воспоминанием о дребезжащем звуке клавиш, и её сиплом голосе. *** Мартовская ночь была поистине холодной и скользкой, сапоги Нины постоянно спотыкались о бугры льда, и она с трудом держала равновесие. Сложно его поймать, когда внутри его нет, не так ли? Она старалась идти быстрее, почти бегом, закутавшись в шубу и натягивая меховой ворот к носу, то ли чтобы не кусал ветер, то ли чтобы не чувствовать на себе запах его дешевого одеколона. Запах его въедался после их встреч в волосы и волокна одежды, в кожу, особенно в районе шеи. Она всегда торопилась его смыть, стереть с себя поскорее, лишь бы никто не заметил и не заметить его самой, сейчас ей хотелось смыть его с себя даже не доходя до дома, просто встать и тереться снегом до переохлаждения. Он настаивал довезти её прямо до дома, но она упрямо отнекивалась, боясь, что даже в такое позднее время соседи могут случайно заметить её позор. Он ожидаемо взъелся на такую паранойю и на то, что не имеет возможности довозить желаемую женщину до подъезда, не прятаться по углам как школьникам, они ведь взрослые люди. Темный салон его иномарки, заиндевевшие стекла, пар от дыхания, и его жадные руки на её талии, даже почти грубые. Ее собственная отчаянная ответная жадность, как попытка заглушить пустоту, доказать хоть что-то себе. Или ему? Страсть была острой, какой-то первобытной и нездоровой, а еще пустой. Она отчего-то не приносила больше таких ярких эмоций, скорее оседала осадком и напоминала ей о всех грехах, заставляла уже сделать выбор. Даже после их ссор Нина все равно возвращалась, сдавалась и падала хоть в чьи-нибудь руки, лишь бы подхватили. Испытывала снова вину и стыд, а потом все по новой, замкнутый круг, в который сама же себя и помещала. Каждый раз выходя на улицу ей казалось, что все соседи и даже незнакомые люди знают о её тайне, знают на самом деле, где и с кем она коротает время, знают, во сколько она возвращается домой. Каждый взгляд в её сторону казался ей осуждающим и знающим, это было вечно бредовое и тревожное состояние, в котором уже невозможно было находиться, вот бы все было как раньше. Вот бы снова быть примерной и ждущей женой, любящей и заботливой матерью. Тогда все бы уважали и не смотрели так странно, тогда было бы не страшно. Нина подняла голову и отыскала окна их квартиры, в которых была чернота, а значит, она снова не пересечется с Дашей. Они словно поменялись ролями, и теперь Нина бегала от неё, а не она. Она же даже не знает как дочь проводит время и что чувствует, не знает, а дома ли она вообще? Может быть, она и не приходила, может быть, с ней могло что-то случится, откуда ей знать. Тревога разлилась горючим по телу и стало трудно дышать, стало противно от своего безучастия. Женщина побежала к подъезду, скользя по дорожке, лишь бы скорее проверить, лишь бы не быть еще более ужасной матерью. Даже когда Даша болела, они так и не произнесли ни слова, лишь изредка кидали сухие фразы о лекарствах. Никто не просил прощения, никто так и не сказал я люблю тебя, я боюсь за тебя, мне трудно. А если она однажды её потеряет, как же она будет? Фонарь у подъезда разбит, и она вслепую нащупывает ключи в сумке, все верх дном и никак не может найти, руки не слушаются, пальцы заледенели. Только бы скорее попасть домой. Нина толкает тяжелую дверь и бежит по ступенькам в пустом подъезде, перескакивает через одну, лампочки раздражающе мигают и трещат, её сбитое дыхание отражается эхом. Она нервно крутит ключ в двери, впервые боясь никого не застать дома, боясь, что уже опоздала со своими чувствами. Мать скидывает сапоги с грохотом и не снимая верхней одежды подходит к двери Дарьи, пытается успокоить дыхание, и чтобы сердце так не стучало в ушах. Слегка приоткрывает дверцу, и слезы мигом почему-то катятся из глав, как выплеск стресса и всех эмоций, когда она видит что девушка спит повернувшись спиной. Черт бы побрал эту её нервозность и навязчивые мысли, и эту грязь, которую она тащит домой каждый раз. Нина так и стоит у её двери, так и смотрит на комнату и на дочь, на бьющиеся в окно ветки дерева, и постепенно успокаивается. А завтра возвращается муж.