Мирон

За окном тянулась северная мартовская темень, удушливый индиго, весь двор был пропитан сыростью от едва подтаявшего снега за день, но ночью его снова схватит мороз. Мирон раздраженно вздыхал от этих перепадов, мучительно хотелось тепла и света, ощущение мокрого снега на волосах, ветра за воротником воспринималось им как нечто инородное, и делало его странно несчастным. В узкую комнату из сухих щелей рамы тянулся сквозняк, точил кости своим холодом, но любовь Мирона к стеклянным окнам перевешивала весь дискомфорт еще с детства. А еще он питал любовь к полумраку и не выносил верхний свет, он всегда делал все неуютным и стоматологическим, все как на ладони. Мрак же был акцентным, сакральным, очень сокровенным, он всегда играл на чувствах мужчины, и в едва освещенном помещении его тянуло на разговор. Дарья об этом, конечно же, не знала, но умело воспользовалась, и теперь его охватывал стыд и нелепость от своих же слов. Отчего-то ему было очень не по себе, что теперь она знает о его сердечном и грустном, так бывает, когда в ночи тебя разрывает от искренности и невысказанных слов, а на утро хочется сгореть от стыда и понимаешь, что лучше было промолчать. С того вечера они больше не пересекались, и это было к лучшему. Он ведь все равно не решился бы посмотреть ей в глаза, а она не решилась бы посмотреть в его. Свет от торшера желтил, падал на паркет косым лучом, подсвечивал витающую в воздухе пыль, батарея иногда трещала и почти что булькала, разговаривала. Он сидел в глубоком кожаном кресле, когда-то дорогом, а теперь потрескавшимся от времени. Рутина страшна и коварна, она комфортна и привычна, но в этот вечер он вновь думал о том, что это больше не то, о чем он мечтает. Ему больше не хотелось просыпаться в холодной постели, каждое утро пропускать холодную воду в ожидании горячей, идти по дворам на работу, чувствовать запах школы; она всегда пахла тошнотворной столовой, химическими мыльными средствами, бумагами и старостью. Все больше и больше уроки переставали быть диалогом и даже монологом, это скорее превращалось в пытку сдерживаемой агрессии. Может быть вот она — точка кипения? Это была не столько усталость от работы, сколько усталость от бытия; от узкого камерного горизонта поселка и бескрайнего леса. Мирон всегда по пути вспоминал Петербург и то, как ему нравились там эти большие открытые пространства, они пугали и дезориентировали иногда, но ему нравилось это отсутствия лишнего цвета, нравилась постоянная промежуточность города, и вот в этом всем всегда бродили потерянные девочки с отчаянием в глазах. Почему-то он был уверен, что Дарья была среди них, ей был к лицу подобный шарм, она совершенно не здешняя. Его город, его дом казался теперь сном спустя столько времени; ярким, шумным, но абсолютно нереальным. Все ноты, ритмы и темпы, которые он играл в театре были позабыты, когда-то это было целью, а сейчас воспринималось неправильно. Вот значит сколько времени ему понадобилось, чтобы переосмыслить это? Мысли о любимом Лиговском проспекте, о шуме трамваев, о нелепой дурацкой музыке из катеров с туристами, о сыром запахе метро ощущались как утрата; утрата, прежде всего, самого себя прежнего, своих знаний и страсти к музыке и искусству. Мирон поймал себя даже на стыде за самого себя, когда на вопрос Дарьи о музыке ответил, что почти больше ничего не играет и не пишет. Вот значит, каким ты стал? А раньше ведь в первые годы жизни здесь все равно возвращался к клавишам, к любимым композициям и даже к сочинению. Где оно теперь все? В этот поздний вечер его впервые за шесть лет невыносимо потянуло домой, до разрыва грудины, до вибрации в коленках, до сладостного чувства в районе сердца. Это ощущалось так правильно и нужно, и так воодушевляюще. Он никогда не возвращался даже на лето, слишком долог был путь, за время которого можно было сто раз передумать, поэтому он всегда коротал свои одинокие летние дни в полупустом пространстве поселка. Наверное, эти два летних месяца он обожал больше всего за весь год, в эти месяцы не нужно было никуда бежать, не нужно было проверять эти тетрадки и бумажки, слушать крики детей и сплетни коллег. Мирон с теплотой помнил свое самое первое лето здесь, тогда он почувствовал то самое спокойствие и гармонию, какая была разве что в детстве. Июль в тот год был раскаленным, почти что огненным, он-то ведь ожидал что на севере холод и хмуро, готовился к худшему, а ему повезло. Солнце совершенно немилосердно, еще чуть-чуть и начнет дымиться асфальт, качели на площадке обжигали ладони, а он в один из дней работал на школьном дворе; его тогда любезно попросили покрасить несколько шкафов из кабинетов, а он как новое лицо в поселке не посмел отказать. И вот он отдыхал, сидя прямо на ступеньках школьного крыльца, нос щекотал запах краски и голова слегка побаливала от жары. Он устало курил, хмельной от паров ацетона, вытирал пот со лба краешком футболки, и дым сигареты казался очень неуместным, слишком искусственным во всей этой картине. Когда солнце вот так стояло в зените, все вокруг казалось симуляцией, лиминальным, ему нравилось подобное чувство. Мирон наблюдал как компания детей беззаботно играет и бесится под этим зенитным солнцем, загорелые, громкие, абсолютно счастливые, он не знал их еще, но совсем скоро узнает, а пока он лишь наблюдает как они пинают потертый старый мячик, как клубится пыль от земли. Детство так прекрасно и мимолетно, оно наивно и искренне; мальчишки валялись в траве, пачкая зелеными пятнами всю одежду, а одна девчонка кружилась в своем красном платье раскинув руки, и все в этот миг им было нипочем! Он не заметил, когда начал улыбаться себе под нос, по-настоящему созерцать. Сквозь усталость в мышцах, сквозь городской цинизм, сквозь весь скепсис к этому месту в нем пробилась давно забытая искра к жизни. Ощущение покоя, глубокого, теплого, как этот самый июль. Никаких тревожных мыслей, гнетущего ритма, все замерло, все застыло, и ему было тихо. Люди вокруг казались проще, жизнь текла медленнее, и в этой медлительности была своя, незнакомая ему доселе, прелесть. А ведь кажется, здесь действительно можно дышать… Здесь не нужно никому ничего доказывать. Можно было просто быть; сидеть на теплом крыльце, слушать стрекот цикад и детский смех, чувствовать, как солнце прогревает кости. И верить, пускай и наивно, что этот момент, эта искра жизни, пойманная здесь, на пыльном школьном дворе, — и есть нечто бесконечно ценное, что он и пытался найти. А еще Мирон помнил, как любил тогда особенно часто прогуливаться в преддверии рассвета, все вокруг виделось ему новым и еще не приевшимся, и поэтому он впитывал в себя все звуки, запах, и даже малость энергию. Летом он даже любил свою частую бессонницу, ведь она позволяла ему идти сейчас по пустым прохладным улочкам, воздух был душным, влажным. В четыре утра всегда кажется, что мир принадлежит только тебе, есть в это время нечто кристально чистое, очищающее. Он дошел в то утро до полуразрушенного причала у речки, Мирон стоял на краю этих сгнивших досок и вглядывался в эту тишину, боясь потревожить, надломить этот покой. Остатки тумана витали над водой; густой, молочно-белый он вызывал восхищение, он наблюдал за этим откровением и ему почему-то захотелось плакать. От красоты момента, от величественности природы и мира, от тоски по бабушке, которой бы определенно понравился этот пейзаж, от начала новой жизни. Он сдержался, но глаза слегка защипало, и он порадовался этой своей сентиментальности, ведь это означало, что он все еще жив. Возвращаться в мартовскую реальность после таких воспоминаний оказалось неприятно, что осталось от того первого жаркого лета? Разве что прежняя красота места несколько месяцев в году, но само очарование давно померкло. Все теперь скука и сплошная бессмыслица, и вот почему-то он подумал вскользь о Дарье. Её появление было аномально, оно не вписывалось в эту хтонь ровно так же, как он сам не вписывался в её юную жизнь своей зрелой. Она была, безусловно, очень умна и осознанна, а еще глубоко одинока, ей необходимо было цепляться за кого-то, создавать иллюзию чувств, и позволить ей, и самому себе кинуться в это казалось ему самым неправильным, самым кривым. Мирону не хотелось бы влезать в еще неокрепшую голову и сердце, не хотелось бы давать ложных надежд, пускай она сама этого пока не понимает, но ей нужен воздух и пространство для себя самой, ей нужен опыт и свой путь, и он надеялся, что спустя годы Дарья вспомнит вдруг о нем и поймет с благодарностью. И ему нужен свой путь, в голове украдкой мелькали крамольные мысли: возможно, пройдет год, пять лет или все десять, и он увидит её повзрослевшую, абсолютно манящую, и улыбнется. Или же не увидит вовсе, они останутся друг для друга приятным, чуть тоскливым воспоминанием. Каждый вариант был по-своему прекрасен и правилен, и он принял любой исход заранее, и встретил новый день с мыслями о том, что это последние месяцы его нахождения здесь. *** Муж вернулся домой и дни превратились в кошмар, состоящий из паранойи, тревоги и напряжения. Точнее, для Нины это было именно так, ей словно перекрыли кислород, каждый раз, когда Юра начинал говорить, холод пронизывал внутренности, ведь ей казалось, что сейчас он скажет о том, что все знает. Но этого все не происходило, он лишь обращался к ней по бытовым вопросам, или старался проявить внимание и узнать, как она здесь? Женщина выдыхала облегченно, но все еще настороженно. Она вела себя нервно, раздражалась по пустякам, опускала взгляд, озиралась. Даша уже и не замечала изменившуюся Нину, она словно смирилась и больше не делала попыток повлиять, но она боялась, что дочь все уже рассказала мужу. Это было бы вполне естественно, их союз с детства был нерушим, любимая папина дочка, а он в детстве всегда был её незаменимым. Прошло всего пару дней, а она уже мечтала, чтобы он уехал как можно скорее, лишь бы не испытывать вину и липучий страх. Нина поставила борщ на стол, густой, наваристый и с тмином, все как любил Юра. Она знает все его предпочтения и слабости, знает каждый жест и каждый полутон голоса, знает его поступь и что он скажет наперед; это была истинная близость, о которой так многие мечтают, и даже не подозревают, что она может обернуться безразличием. А еще она совершенно не знала того, с кем встречалась украдкой, кого смела целовать в темноте, кому позволяла себя касаться так, как не позволяла еще никому, кроме мужа с юности. Нина ничего не знала о нем, и почти не вникала, она убеждала себя, что это потому, что она не хочет привязываться, но порой задумывалась о том, что просто не хочет больше ни к кому привыкать и узнавать заранее. Он не тот, которого она хотела бы знать. Она сидела напротив мужа, отрешенно размешивая ложкой сметану в тарелке, они словно два незнакомца в общей квартире, два мертвеца, которые когда-то любили друг друга. Нина чувствовала его взгляд на своем лице: тяжелый, прицельный. Юрий ел медленно, почти что не сводя с неё глаз, хотел ведь что-то сказать, а все молчал, издевался. Звук ложки по керамике раздражал в тишине, а женщина снова подавляла свою злость. — Я что спросить хотел… — прервал молчание он, и она закрыла глаза на долю секунды дольше, чем обычно. — Ты вчера поздно вернулась, ты же в библиотеку собиралась? Сердце предательское замерло, а потом забилось быстро-быстро, до кома в гортани. А вчера она была у Него, словно жизнь ничему не учит. Она взяла себя в руки и безразлично выдержала его взгляд. — Да, Даша попросила поискать что-то для учебы, здесь ведь книжных-то нет, — притворно усмехнулась она. — Вот и заискалась, но ничего не нашла. Эта ложь была смешна даже ей самой, и вот ей вновь семнадцать лет, и она точно так же врет маме про библиотеку. Нина чувствовала, как начинают гореть щеки, когда Юрий недоверчиво хмыкнул ей в ответ. — Странно, я ведь заезжал за тобой, а она была уже закрыта, ни души вокруг. — голос его был ровным и без эмоциональным, но отчего-то опасным. — Так я наверняка уже ушла, — воздуха не хватало в легких, стало тяжело сделать даже рваный вдох, и поэтому эти слова вырвались как-то неестественно громко. — Прогуляться потом решила, голове разболелась в духоте сидеть. Слова лились через чур быстро, она и сама слышала свою фальшь, сама осознавала, что никогда не говорит так быстро, а он не перебивал и молча смотрел в неё, прекрасно все замечая. Ему ведь тоже было страшно; страшно столкнуться спустя почти пятьдесят лет с ложью, узнать что-то такое, что разрушило бы всю привычную жизнь, которую он действительно любил и дорожил. И он ведь любил эту женщину уже двадцать лет, но почему-то разучился это делать. Узнать что-то, чего знать бы не хотелось — означало признать, что по-крупному налажал, прежде всего, он сам. — Прогулялась… — наконец произнес он, констатируя. — Одна? — Конечно, что за вопросы? — раздраженно огрызнулась она и сжала дрожащие руки под столом, царапая себя по ладони, боль должна была вернуть контроль над самой собой, и так тонула в своей лжи. Муж отодвинул тарелку, почти не притронувшись к еде, от всего было тошно и тяжко в этот вечер, не так он себе представлял выходные дома. — Нина, — в его голосе звучала тишина и усталость, и ей вдруг стало его так жаль. — Ты меня за дурака держишь? Я знаю тебя вдоль и поперек, и я вижу, что ты не договариваешь, причем очень старательно. Вижу по твоим глазам, по голосу, как ты вечно дергаешься от всего. И эти твои прогулки… Кухня поплыла перед глазами, и казалось, вся комната, и весь дом, и весь мир обрушился на неё неподъемной плитой. Она схватилась за края стула, чтобы вернуться в реальность, в которой он знал, что она что-то скрывает. — Юра, ты… — начала она, отчаянно пытаясь найти хоть что-то, хоть самый маленький предлог, но он безжалостно перебил её. — Помолчи. — его голос ледяной свинец, и он никогда не обращался к ней настолько твердо. — Не надо мне ничего сейчас говорить. Я просто хочу сказать тебе одно. — он подался вперед, опираясь локтями о стол. — Если ты что-то скрываешь, то это бесполезно, потому что я все равно узнаю. Узнаю, что скрываешь и почему, мне просто нужно будет время. Ну или… можешь добровольно исповедаться. Муж усмехнулся, и в этой усмешке не было ничего теплого, только оскал и непреклонность. В комнате сделалось до безразличного тихо и каждый погрузился в молчание. Нина почти окаменела, ноги свело небольшой судорогой от нервов, ведь случилось то, чего она так боялась и чего так ждала. Теперь он почти все знал, почти раскусил её все грязные тайны, пройдет еще пару дней, и он докопается до сути. Она ведь знала, он всегда добивался правды, всегда чувствовал. Он встал и скрип стула резанул по ушам. — Суп хороший, — произнес он ровным тоном, словно и не было этого всего разговора. — Спасибо. Юра коснулся её спины по-родному, даже интимно, уничтожая её этим жестом. *** Дарья, на самом деле, была довольно инфантильной во всем, что касалось человеческих взаимоотношений; она часто избегала, игнорировала в наказание, замалчивала и с трудом показывала эмоциональную часть, из-за чего все знакомые и друзья считали её холодной. Но как объяснить им всем, что она просто так привыкла с детства, что так безопасно и проще, что так она защищена и никто тогда не обидит? Когда ей было стыдно, она особенно закрывалась и возводила стены вокруг себя, а еще отменно делала вид, что ей плевать. Вот и после бесконечных вечеров рефлексии о своем глупом поведении ко взрослому мужчине, она возвела между ними эту стену ледяного молчания. Он элегантно давал ей понять, что сильно заходить за личные границы не стоит, на все её подобные вопросы о «Бывает ли вам тепло?», «А если бы мы были одного возраста?» он уклонялся и отвечал тактично, и без намека. Ей ведь так хотелось уловить в этот момент что-то особое, хоть самую малость, которая дала бы понять, что это взаимно, а ловила лишь разочарование и нелепость. И вот она снова прячет глаза в коридорах, опаздывает на все занятия, уходит как можно скорее, и даже не приходит на его единственный на неделе урок. В этом был свой извращенный эстетизм, горькая красота проживаемого опыта. Дарья натыкалась на Мирона украдкой, и всегда отворачивалась, как только замечала поворот его головы в её сторону, ей казалось это даже красивым — грустить перед ним, и чтобы он видел, как ей на него все равно. Видите, Мирон Александрович, я как ни в чем ни бывало живу дальше, даже не думаю и не вспоминаю наш разговор, даже не помню ничего из того, что о вас знаю. Не вижу надобности здороваться и говорить, все наши беседы были просто волей случая, не более. Так что не думайте, что я очередная влюбленная. И пускай он видит наглядно, что она слишком равнодушна и самодостаточна, чтобы задумываться о каких-то там чувствах в сторону учителя, поэтому она и не напоминает о себе, ведь в этом не было надобности. Держать эту маску гордости было удивительно легко в толпе, но почему-то когда поздним вечером она шла одна вдоль темных домов, становилось все же непередаваемо горько. Она ведь обманывает саму себя, а не его. Но что поделать. Но вот в один из дней вся её выстраиваемая тактика пошла крахом, и все обнулилось в одночасье, об этом она жалела еще долго, но как же трудно справляться с искренними эмоциями, особенно когда тебе восемнадцать и ты впервые сталкиваешься с чем-то глубоким. В тот день было пасмурно и грязно, март подходил к концу, от окон больше не тянуло морозом, лишь приятный прохладный сквозняк, и поэтому Дарья сидела на подоконнике, ожидая урок. Вокруг привычно ходили туда-сюда люди, кто-то громко смеялся и разговаривал, списывал домашку, будь она неладна; это все был фоновый шум, пока она не уловила знакомый голос, с хрипотцой легкого смеха. Голос его был удивительно теплым и живым, а она прекрасно успела выучить, что на работе тональность его голоса совершенно иная. Дарья замерла, не повернула даже головы, но боковым зрением уловила, что стоит он всего в паре метров от неё, а рядом с ним девчонка из параллели. — … и точно, вы правы, — доносились обрывки фраз. — Это почему-то часто упускают, а ведь этот момент ключевой для понимания. Вы молодец, что подметили так тонко. Она, внутренне изнывая, рискнула мимолетно мазнуть глазами по нему и той, с кем он беседовал. Дарья видела её пару раз еще несколько лет назад, когда они были младше, она тогда выступала на школьных концертах, играя на флейте. Это было так ново и странно — среди них всех кто-то играет завораживающе на флейте, когда не было кругом никаких секций. И вот он говорил сейчас с ней, с такой же музыкальной душой, должно быть, близкой по духу, а она отвечала тихим голосом что-то с озаренным интересом лицом. Волосы её были изящно-неряшливо забраны в хвост, и была в её лице какая-то природная очаровательность, когда не нужно насильно выжимать из себя улыбку и мимику, все это было просто органикой. Дарья загляделась на то, как девушка жестикулировала рукой, пальцы её были музыкальны и тонки, она так красиво проводила ими по воздуху, совершенно не кокетничая, а просто вовлечено. Дарья не слышала сути разговора, не знала как он вообще начался, но ей достаточно было видеть, как глубоко заинтересован был Мирон в этой беседе, удерживал зрительный контакт, а еще был более расслаблен, чем обычно. Убило её его внимание, обращенное не к ней, пристальный взгляд на другую, и то, что таким чутка небрежным его видела не только она. А еще убил факт того, что возможно, она просто недостаточно умна и интересна, ничего не смыслит в музыкальном искусстве, она поверхностна и угрюма. Возможно, она просто не его типаж, не та, которая может вызвать чувства. Как, оказывается, легко было задеть её эго… Дарья в этот час казалась себе такой незрелой по сравнению со многими девушками её возраста, она завидовала их уму и спокойной глубине, а она всегда стремилась к такому, но увы, не получалось. И с чего она позволила себе думать, что он мог разглядеть в ней кого-то особенного? С сопротивлением она признавала в себе ревность, давно позабытую, мерзкую, грязную. Дарья ненавидела это чувство больше всех остальных, оно разъедало, и ничего нельзя было с ним сделать. Её оборвал звонок, и хотелось просто превратиться в дым. И даже когда все уроки были закончены, её не могло отпустить, ревность сменилась раздражением, злостью на любую мелочь. Ей не хотелось говорить, не хотелось слушать, хотелось только перестать так много думать. И пока она, смотря себе под ноги, бежала по ступенькам вниз, погруженная в себя, то не заметила поднимающегося навстречу человека. Врезается своим плечом в чужое твердое, так резко и болезненно, до потери равновесия, но руки его вновь удержали её от падения. И пусть он касался её всего один раз, но руки его она узнала сразу, даже не подняв головы. Они сомкнулись крепко на её предплечьях и непозволительно задержались, даже когда её ноги встали ровно на ступеньке. — Все падаете, Дарья? — заговорил он с ней первым, так и не отпустив её рук. — Да еще и ко мне в руки. Голос его отдавал эхом в лестничном пролете, отскакивал от стен прямо ей в сердце, и его безобидный смешок всколыхнул в ней новую волну раздражения и ревности, на которую она не имела права. Они друг другу никто и никогда не будут, и он ничего ей не должен, но почему тогда так хочется уколоть, сделать больно, показать ему всё? Мирон разжал пальцы и отпустил её, и на коже все еще ощущалась прохлада его рук. Дарья заглянула в его темные, ночные глаза и не нашла в них ничего, что ей было так нужно. И она совершенно не заметила нежной теплоты и того, что он был просто рад её видеть. — Мирон Александрович, а у вас, как я вижу, с рефлексами по-прежнему все в порядке. Так что будьте бдительны, а то вдруг еще кто-нибудь в них упадет. Она не успела подумать, насколько грубо прозвучали эти слова, звучавшие как претензия и даже вызов, не слишком ли многое себе позволяет? Дарья отвела стыдливо глаза в сторону, боясь, что испортила этим всё. А он сразу уловил, к чему она вела. Его смятение выразилось в едва заметном сужении зрачков, по чуть более резкому вдоху и тому, как напряглись его плечи под пиджаком. Мысль пронеслась с холодной ясностью, а он и не думал, что она заметила, и особенно, что её это способно затронуть. Мирон заметил её тогда, но уважающе не появлялся в её поле, а затем к нему подошла та одиннадцатиклассница, на последнем уроке они говорили с классом про скрытый символизм в современном звучании музыки, и она поделилась между делом с ним своими наблюдениями. Он воспринимал такие редкие диалоги с учениками как проблеск света и интереса в этой школьной рутине, и включался в них более активно. Тяжесть ситуации обрушилась на него в эту секунду, и, кажется, тяжесть эту он недооценивал все это время. Мирон злился на самого себя, что в какой-то момент позволил себе чуть больше, чем позволяет обычно, и теперь впоследствии видит в её болотных глазах надлом, а он никогда бы не хотел быть этой причиной. Он выдержал небольшую паузу, в которой слышалось их дыхание и отдаленный гул коридоров. — Наблюдения часть моей работы, как и предотвращение всяких происшествий, — ответил он, и голос его стал ровным и бесцветным, его отрезвила её колкость. — И это распространяется на всех. Мирон не стал говорить ничего более, прекрасно услышав раздражение в её хриплом голосе, а еще он никому об этом не скажет, но ему показалось это притягательным. Он сделал шаг в сторону, освобождая ей путь вниз, его взгляд скользнул мимо нее, устремившись куда-то вверх по лестнице, а она лишь гордо кивнула, спускаясь. Он короткое мгновение смотрел на её шею, на которую ниспадали короткие прядки каштановых волос на затылке, и ему захотелось усмехнуться своим мыслям. Как же давно он не слышал скрытой претензии, личного к нему недовольства от девушки, и это вызвало в нем глупое смятение. В Дарье было много эмоционального и страстного, он это чувствовал в людях, и потому из них двоих именно он останется с ясной головой, возможно, будет бить себя по рукам, лишь бы не строить еще больше иллюзий, не давать ей повода. Мирон мог бы позволить себе и ей, мог бы закрыть глаза, а совсем скоро настанет конец и их судьбы неизбежно разойдутся, и никто из них не видел — а что дальше? Потому что в этом дальше у каждого было своё, непересекающееся.