Мирон

Нина стояла, опершись на дверцу его старенькой Нивы, а впереди на горизонте маячили окна её дома. Она была как всегда легко отрешенная, молчаливая, а он всё рассказывал ей что-то обыденно о своей дурацкой работе, о завтрашней поездке в город неподалеку, и об апреле этом прохладном. Её рука в его, и он играет иногда с ней пальчиками, гладит по ладони, и крутит кольцо на безымянном пальце, словно издевается. Для него это просто движение, а для неё напоминание о своей грязи. Она никак ему не отвечала: ни тактильно, ни эмоционально, часто всматривалась на темный силуэт дома, на старую детскую площадку, словно бдила. Чувствовала на своем лице его теплое дыхание, клочки пара из его рта, и безучастно кивала иногда в ответ. Чувства и мысли её раздражали, они не давали спокойно наслаждаться моментом, и она всегда чего-то ждала, всегда была готова к тому, что все закончится в один миг. Тот вечерний разговор не выходил из головы женщины, она прокручивала его до бесконечности и каждый раз руки тряслись как в первый. Юрий больше не поднимал эту тему, но она видела, как взгляд его внимательно прикован к каждому её движению, к каждой микро-эмоции. Он расспрашивал о всех её планах, чуть ли не о каждом передвижении, и она могла бы злиться на него за такое недоверие, но потом понимала, что он имеет на это все основания. А как бы поступала она? Вероятно, она бы сошла с ума, чувствуя нечто неладное. И вот её взгляд размытый цепляется за фигуру, которую она узнает из тысячи других даже на таком большом расстоянии; его чуть сутулую и медлительную походку, устало опущенные плечи, и эту затасканную куртку, которую она пытается выбросить уже три года. Все в его силуэте и образе было до одури родным, близким, понятным. Настолько знакомым, что уже не представлялось жизни без этого. Её пронзает какой-то необъяснимый животный страх за то, что поверни он голову прямо сейчас, он был обязательно заметил и машину, и её, и то, насколько лично другой мужчина держит руку его жены. В крови бьет адреналин, трещит в ушах, и в теле неприятное чувство дереализации от страха, что она может так нелепо все потерять. Сердце её потянулось к темной фигуре мужа у подъезда, к одинокой Даше, к их семье, пусть и треснутой, но которую еще можно склеить. Она будет шатка и хрупка, но главное, что она будет. И ей бы хотелось, чтобы была та жизнь, в которой она знала каждый скрип половицы в их петербургском доме, каждый стук проезжающего мимо трамвая в одно и то же время, и в которой они снова вздохнут полной грудью, ведь это был их дом. Эту жизнь она боялась потерять больше, чем жаждала обрести что-то новое и эмоциональное. И пусть муж не будет любить её так же страстно, как когда-то, пусть он и стал такой эмоционально закрытый, но она будет точно знать, что он всегда примет её любой и если будет нужно, отдаст ей даже жизнь. Что есть эта гнетущая, разрушающая страсть, мимолетная связь с другим? Она дурманит, она вызывает зависимость, уверенно попадает в глубокую травму, но нет в ней той самой нежности и принятия, нет узнавания, оно пустое. И эта неизведанность со стоящим напротив мужчиной ощущалась сейчас не как свобода, не как второе дыхание, а как пугающая пропасть, в которую не стоит шагать. Нина вдруг отчетливо осознала, что больше всего боится однажды проснуться с Ним, и понять, что совершила ошибку, ведь уже чувствовала её. Он не предлагал ей нового, не предлагал ей особого будущего, Он избегал планов, лишь хотел, чтобы она была только его, не делиться ей ни с дочерью, ни с мужем. Внутри неё что-то перещелкнуло, словно зажегся свет, пробудил её ото сна; вместо нервов и неуверенности остался только холодный расчет. И не было времени на промедления, на еще одну минуту, в которой он бы гладил её руку. Она резко высвободила её из его пальцев, немного липких. — Нам больше не стоит видеться, сейчас же все прекратим. — голос её звучал плоско, почти безжизненно, в нем была решимость и ничего более. У неё еще будет время подумать, выплакать, выстрадать, но сейчас она выбрала этот путь, который нужно скорее закончить. У Него на лице застывшая гримаса непонимания и страха, таким она еще не успела его увидеть. — Что? Нина, ты о чем вообще?.. — он попытался удержать её за запястье, но она с ним непреклонна и жестока. — Мы больше не будем с тобой встречаться. — она посмотрела ему прямо в глаза, находя там не боль от расставания, а разочарование от поражения, что выбрала она другого. — Никогда. Он говорит ей что-то, голос его панический и полный непонимания, а ей совершенно не хочется ничего объяснять, она лишь уходит не оглядываясь, пока ей освещают остаточно дорогу фары его машины. Ноги наступают в лужи, в спину бьет его взгляд, а внутри у неё наступает словно штиль, бесповоротное облегчение от этой запретной связи, от того, что больше не нужно притворяться. *** Уборка и дела по дому стали новой зависимостью Нины после расставания с Ним, одно сменилось другим, только бы не увязнуть в рутине и прохладе этого постепенно умирающего места. Это было хорошим способом борьбы со стрессом и тоской по Нему, забыться в физическом труде, когда в голове, наконец, становится пусто. Она мыла и оттирала, переставляла вещи, бесполезно гладила даже белье, перебирала ненужный хлам. Муж косо смотрел на её прилив энергии к уборке, но ничего не смел говорить, они так друг другу и не сказали ничего важного, но она видела, что внутри него тоже наступил покой. В конце концов, она теперь всегда была при нем и поразительно спокойна, что еще нужно, верно? Юрий наблюдал за ней из-под опущенных век, пока она металась по квартире в этой своей любимой шелковой длинной сорочке, которая смотрелась так нелепо в стенах этой старой квартиры и особенно при уборке. Связывающая ниточка её с Петербургом, в котором она смотрелась очень правильно, ровно как и Дашка. Пыль взметалась в воздухе вуалью, вечно хотелось чихать, она выскребала её отовсюду, но прежде всего из себя. Нина казалась ему такой хрупкой с этими ведрами и хламом, который она таскала с места на место; хрупкими казались её оголенные тонкие руки и то, как напрягаются и виднеются отчетливо жилы на тыльной стороне её ладони. А еще глаза жены были пугающе пустыми, словно в трансе каком, и движения все её механичны. Они молчали изо дня в день, слова застревали в горле каждый раз, когда хотелось что-то сказать. Но сегодня что-то встрепенулось в нем, когда он в очередной смотрел на её отточенные движения, пока она оттирает что-то на полу. Ему вдруг показалось это таким невыносимо одиноким, и жалость — тихая, глупая, которую он не выносил — шевелилась в нем, и больше не хотелось оставаться в стороне, как он часто это делал. Ему захотелось приблизиться к ней, сделать шаг навстречу, молчаливо извиниться за все невысказанное между ними. Юрий неожиданно понял, что ему очень недостает её взгляда на него, который бы не был наполнен усталостью. Он встает и скрип половиц заставил её вздрогнуть и обернуться, а он, не говоря ни слова прошел мимо на кухню, налил в таз теплой воды, выжал в неё каплю хвойного средства, которое она всегда покупала, взял тряпку и вернулся. Нина смотрела на него неотрывно, замерев в одной позе, сидя на коленках на полу, а в глазах одно непонимание, ожидание. Он не смотрел на неё, чуть смущенный своими действиями, только лишь опустился на корточки у противоположной стены и начал медленно, тщательно, с какой-то методичной аккуратностью протирать плинтус. Мышцы напряглись под его старой домашней футболкой, и движения его выглядели немного неуклюжими, ведь он не привык таким заниматься. Нина так и смотрела на него недоверчиво и удивленно, своими действиями он вернул её в реальность и вышиб моментально все из головы. Воздух был напряжен тишиной, она и сама не знала как её прервать, когда её было так много. — Здесь, — её голос прозвучал хрипло и непривычно, и она прочистила горло. — Здесь под батареей не оттирается, жир какой-то. — Сейчас ототрется, — ответил он ей так легко и радушно, как не отвечал уже давно. — Соды сыпанем только. Вот и весь их разговор, после которого стало почему-то тепло, они пробили эту стену инфантильного молчания, облегченно выдохнув. Он не смотрел на неё, а она не смотрела на него, они просто вдвоем мыли пол в разных концах комнаты, как не делали уже лет десять, и это позабытое чувство общего дела снова их связало, пусть и очень тонкой нитью. В этом она чувствовала несказанное и простое «Я здесь», и этого было достаточно. И когда Юрий поднялся, чтобы поменять воду, и плечи их соприкоснулись в узком дверном проеме, они задержались оба в этом движении; она почувствовала исходящее от него тепло, знакомый запах тела и мыла, и что-то старое, утраченное, дрогнуло внутри. Это было удивительно трепетно и неловко — это касание, какое-то очень юношеское, как когда-то много лет назад, когда они впервые коснулись друг друга. Тихая, усталая нежность возникла в её груди к этому большому и чуть неуклюжему мужчине, который молча тер плинтус, потому что не знал, как иначе. Воздух перестал быть таким холодным, он пах хвоей, содой и слабой надеждой, что, возможно, между ними еще не все утеряно. *** Комната Дарьи пахла скипидаром, прохладой, её ненавязчивыми пряными духами, и еще чем-то неуловимо горьким. Нина стояла на пороге пустой комнаты с охапкой свежего белья, застигнутая тишиной и этим новым, даже почти чужим ароматом повзрослевшей дочери. Она давно не заходила вот так в её комнату, не прислушивалась к запаху, не вглядывалась в вещи, и сейчас ей сделалось так стыдно за свою безучастность. Да, люди совершенно не меняются, но может быть, у неё получится стать к ней более теплой, вовлеченной? Нине бы хотелось научиться проявлять свою заботу к дочери. Женщина неуверенно вошла в комнату, собираясь просто оставить на краю постели высушенные вещи, но вот взгляд её упал на валяющийся на полу блокнот, в котором она всегда делала скетчи. Он был так небрежен в этом легком хаосе её комнаты, и открыт на одной из страниц, на которой были кривые линии так и не закончившегося пейзажа. Любопытство, смешанное с чувством вины, заставило Нину положить белье и потянуться к этому черному блокнотику. Ей так не хотелось влезать в её личное пространство, в котором она и не была до сего момента, но одновременно её так тянуло к тому, чтобы прикоснуться хоть к какой-то скрытой части жизни Даши. Она знает о ней теперь так мало, и впервые видит её зарисовки. Да, она знала, что дочь рисует, еще в детстве она вечно приносила забавные и наивные рисунки, но с тех пор Нина так и не видела чего-то нового. Думала, что она просто забросила это дело, но она просто перестала этим делиться. Стало больно. Нина неуверенно пролистала пару страниц, переставая даже дышать, лишь бы не нарушить эту хрупкую атмосферу её комнаты. На этих листочках было столько жизни, выхваченной поистине чутким, острым взглядом. Угрюмые, заснеженные улицы поселка, бездонные пропасти черных окон, нарисованные тушью, они выглядели так безысходно и жутко в её глазах. Вот значит, каким она видела жизнь здесь, и женщина была с ней солидарна. На других страницах были редкие зарисовки школьников, очень быстрые и хаотичные, но было в этой небрежности нечто притягательное; кто-то зевает у окна, а кто-то сидит, сгорбившись на лавочке, мальчики изображены немного карикатурно и с ухмылкой на лицах, в этих линиях было столько внимания к обыденности. Она любовалась листом за листом, совсем не подозревая, что Даша была так талантлива в своем чувствовании мира. И где была она раньше, что не замечала? Она видела угрюмую девчонку, часто хлопающую дверью, а за дверью этой был пронзительный и чуткий мир. Нине стало до слез обидно за неё, за себя, за свою слепоту; она жила в вакууме своей лжи, захлестнувшей похоти, эта измена застилала ей глаза, и видела она только свои убогие страсти. Нина перелистывала страницы, и на одном замерла тревожно. На бумаге был изображен мужчина, диагональ его лица рассекла этот лист, его темные глаза, смотрящие отрешенно, и нос с заметной горбинкой, которую она прорисовывала особенно тщательно. Он курил на этом рисунке, такой чуть ушедший в себя, не замечающий мира и того, как он становится героем сюжета. Он был повсюду, был на следующей странице и на множестве остальных, сюжеты повторялись или были новыми: фрагмент шеи, взмах рук, силуэт его спины, одетой в пальто. Это было не просто изображением в отличие от остального, это было исследованием, способом познать и запомнить. Нина смутно узнавала очертания его лица, а особенно глаз, которые она прорисовывала отдельно; Дарья ловила его, ловила эту тоску и скрывающуюся нежность, ум и понимание. В этих набросках было столько личного, глубокого, в них чувствовалось благоговение и страдание одновременно. Нина помнила, что он был учителем, ведь видела похожее лицо в школе еще в их первый переезд сюда, она не знала его лично, не знала даже какой предмет он ведет, но просто знала, что он там был. Липкий страх сковал её тело, непонимание как реагировать на такое откровение, которое она совершенно случайно увидела. Дрожащими руками она вернула блокнот на место ровно на той же странице, и ровно в то же положение, в каком взяла. Она была так юна, а он? Что между ними? Насколько далеко все зашло? Нина совершенно ничего не знала, и, вероятно, не узнает, и это тревожило её больше всего. Даша никогда не доверит ей эту тайну, не попросит совета, и если он разобьет её хрупкое сердце, она не прибежит к ней за утешением. Женщина понимала, что не посмеет спросить у неё напрямую или хотя бы намекнуть, это означало бы окончательно разрушить между ними шанс на доверие, на выстраивание связи. Но ей бы так хотелось помочь ей не запутаться, не оступиться, и не разочароваться так, как она сама. Но все, что Нина могла — это хранить эту пугающую тайну, молчать и наблюдать, не вмешиваться в эти абсурдные отношения. *** Учительская была наполнена густым запахом бесконечного чая, жгущего горло лака для волос и усталости, которая виделась ото всех коллег; они раздраженно перелистывали документы, вечно о чем-то сплетничали и обсуждали, вечно суетились. Мирон среди них всегда выглядел нелепо со своим безразличием и расслабленностью, его совершенно не волновало все это на полном серьезе, для него это было просто затянувшимся экспериментом, который уже скоро закончится. Он никому еще не говорил об этом, самому бы свыкнуться с этой мыслью. Поэтому он просто пил свой третий кофе за это утро, пытаясь прогнать пелену сна, но ему всегда хотелось заснуть под разговоры на фоне. Из полудремы его вытащила подъевшая на стуле коллега, и по совместительству классная руководительница класса Дарьи. Её лицо, обычно добродушно-усталое, сейчас выглядело по-новому, ведь на нем было недовольство. — Мирон Александрович, уж поскольку вы почтили нас своим присутствием здесь, у меня к вам вопрос, — начала она без предисловий, слегка понизив голос. — Подскажите, что вы там такого сказали Ожоговой на своем уроке? Её фамилия была так символична, обожгла его одним своим произношением. Он, чуть было, не потерял равновесие на стуле от такого упоминания, меньше всего он ожидал, что кто-то будет говорить в учительской о ней. Он медленно поставил кружку на стол, с трудом переключаясь на разговор. — Ожоговой? — её фамилия жгла кончик языка. — Я не разговаривал с ней уже несколько недель, а в чем дело? И это было чистейшей правдой, он и правда не разговаривал с ней последние две недели, а может и больше, если тот диалог на лестнице можно было считать за разговор. Скорее, эмоциональный укор, точка перелома. Мирон и правда не говорил с ней, выстраивая дистанцию, но он умолчит о том факте, как видел её совсем недавно и совсем случайно. Очаровательна и обманна ранняя весна, которая начиналась у них только в апреле, солнце грело лицо, но ветер продолжал кусаться, нес с реки сырость и холод. Он шел в тот день по раскисшей дороге, под ботинками чавкал талый снег, как же было отвратительно ходить по улицам в такое время! Но сегодня на прогулке ему почему-то так захотелось дойти до того гниющего причала, который он полюбил в свое первое лето. Он добирался до него мучительно по этой грязи, да так и застыл, не доходя, ведь он уже был занят. Среди зарослей тусклой травы на причале сидела на карточках Дарья, совершенно неожиданная встреча. Значит, и она заприметила его излюбленное место во всем этом поселке, этот факт был приятен. Она смотрела куда-то отрешенно, возможно на темную, уже почту свободную ото льда воду, и ветер трогательно трепал её волосы, а она и не замечала. Мирон остановился прямо посреди грязной тропы, пока ботинки тихонько начинали промокать, но ему так не хотелось нарушить этот покой, выдать свое присутствие прямо сейчас. Он заметил, что на ней больше не было её привычного шарфа, и волосы цеплялись за уголки губ, за ресницы, и порой она нетерпеливо откидывала их назад рукой. Лицо её, обычно такое колючее и замкнутое, сейчас выглядело расплывчатым от задумчивости, беззащитным в этом рассеянном пасмурном свете. Выходившее на пару минут солнце золотило кожу на скулах, на обветренных щеках, а он ловил себя на очень простой констатации того, что Дарья была красива. Красива какой-то трогательной, невыдуманной красотой, очень обычной, которая рождается из гармонии момента и легкой грусти. Была манка в этой небрежности, погружении в себя, и в этом большом на размер темном пальто, так похожего на его собственное. Мирон стоял сейчас так глупо и почему-то не мог пойти дальше, это ведь так просто. Но продолжал глядеть на неё, как в банальном кинофильме, аж самому смешно. А потом он понял в себе, что в нем отчего-то появилось тихое желание подойти и спросить, что же там такого интересного в этой воде? Ему, оказывается, не доставало её колких глаз, всегда очень точных ответов, доли иронии на его слова, и даже личных расспросов. Сейчас ему хотелось лишь по-человечески поговорить, посмотреть на мир чужими глазами. Он сглотнул этот комок внезапной тоски, напомнил себе о правильном решении отдалиться, о разумном выборе, который было легко соблюдать все это время, а потом увидеть и в одночасье засомневаться. Мирон постоял так еще несколько ударов сердца, заметил, как намокший край её пальто касается влажных досок, и не дав себя шанса передумать ушел прочь. — И плохо, что не разговариваете! — женский голос вернул его в это зябкое утро, бил по перепонкам. — Судя по журналу, она у вас уже третью неделю не появляется, и, простите, но у меня вопросы. Одна из редких претенденток на красный аттестат, а она музыку прогуливает! Ну не смешно? Разговор этот начинал его раздражать, особенно в такой ранний час, и он успел несколько раз проклясть себя за то, что решил скоротать утро здесь, а не в своем укромном кабинете. А еще он прекрасно знал, что Дарья не является на его уроки, и даже понимал причину, но раз уж между ними воздвигнута стена отречения, то это совершенно не его ответственность. — Я не слежу за посещаемостью каждого ученика, если она не приходит, я ставлю «н». Моя обязанность на этом заканчивается. — Нет, Мирон Александрович, не заканчивается. — она фыркнула, свернув глазами. — Должна быть причина, я понимаю, если бы она на все занятия не приходила. Кто знает, может вы её своей строгостью задавили? Мы все наслышаны о вашем характере. Мысль о его строгости вызывало у него горькую, едкую усмешку. Если бы все было так просто. Если бы она знала как дело обстоит на самом деле, его давно бы уже уволили. Он пытается звучать как можно безучастнее и холоднее, лишь бы не выдать своего истинного отношения. — Послушайте, следить за посещаемостью и дисциплиной — ваша прямая обязанность, как классного руководителя, — он сделал короткую, акцентную паузу. — Но не моя. Я лишь учитель-предметник, веду урок, ставлю оценки, а если ученик не приходит — это уже ваша проблема, или завуча. — И ваша проблема тоже, вы не ведете никакие классы, у вас относительно свободный график, а я не могу разорваться. Поэтому, будьте добры, выловите Ожогову где-нибудь и скажите, чтобы перестала прогуливать. — сказала как отрезала, и не дала более и слова вставить. — А если не поможет, то тогда уж я ей займусь. В этом была вся суть этой школы — да и всех остальных, вероятно — всем хотелось переложить ответственность, и никому, на самом деле, не было дела до учеников, это все была лишь видимость. Чего скрывать, но и сам Мирон был из таких, он ни за кем не бегал, не читал нотации о важности учебы, не ему их осуждать. Казалось, что сама жизнь и все вокруг насильно пихали её к нему в руки, сталкивали лбами, поразительная ирония. Он согласился, даже не представляя, что и как ему нужно будет сказать. Он хотел бы свести это к минимуму, так, как сказал бы любому другому ученику, без неловкости в голосе. И вот когда наступила обеденная перемена, и коридор школы гудел от голосов и толпы, он проходил мимо и вовремя-невовремя заметил Дарью. Она, его конечно же, не заметила, он шел позади неё, а она чем-то увлечена в телефоне. Сердце его забилось в гортани, странная реакция тела на такой пустяк. Мирон лавировал между кучи людей, нарочно медленно, но с каждым шагом все равно был ближе к её чуть согнутой сейчас спине. Спины это всегда красиво, в них есть такой изысканный эротизм, они всегда ему были симпатичны, даже если были скрыты под кофтой, как у неё сейчас. Мирон догнал её, молча идя за ней, возвышаясь на полторы головы и по-прежнему не зная, как начать. И, не находя ничего лучше, лишь осторожно дотрагивается кончиками пальцев до этой самой спины; движение заняло едва ли секунду, но жест этот вышел до бесстыдного интимным в этой громкой публичности. Она испуганно вздрагивает, не ожидая прикосновения, и широко раскрытые глаза напоролись на его лицо — спокойное и нарочито отрешенное. В нем не было сейчас ни тепла, ни интереса, ледяное совершенное безразличие, годы работы в театре и подсматривание за актерами делали свое дело на отлично. Дарья непонимающе всматривается в его двухдневную щетину, в выпирающий кадык, до которого хотелось бы дотронуться, и ожидает сама не знает чего. Чего-то трогательного, может сердечного? А он лишь жестоко возвращает её на землю, произнося: — Дарья, вас уже все обыскались на моих уроках, имейте ввиду, что пропуски не пройдут для вас бесследно, поэтому советую вернуться. — Он замялся после этих слов, обдумывая, стоит ли говорить следующие. — Я не скажу вам и слова на них, если вы за это переживаете. Мирон не стал ждать от неё ответа, не стал вглядываться в архитектуру её лица, он растворился в толпе так же внезапно, как и появился за спиной. Оставил стоять одну посреди этого душного коридора, пока её задевали плечами люди. У Дарьи в душе стыд и желание теперь точно не появляться на глаза мужчине, добегалась. Она не знала что из этого было унизительнее — то, что ей придется приходить на его занятия после такого замечания, или то, что именно он это замечание и сделал. А ей ведь хотелось быть умной и взрослой в его глазах, выше всех в этой маленькой школе, у неё даже получалось, но теперь выглядит глупо. Старалась вести себя безразличнее, а своим отсутствием сказала ему больше, чем можно было словами. Она, конечно же, пришла впоследствии на его урок, и даже сидела на своем месте — за второй партой, прекрасное уязвимое место. Он не посмотрел на неё ни разу, или же она просто этого не заметила, но от этого факта было легче. Они не говорили друг другу ни слова, словно и не были никогда знакомы, Дарье казалось, что все идет как надо; что она не так уж и нуждается в его внимании, пока не настало время ежегодного первомайского похода, и она снова была повержена.