Мирон

«мелкая морось — чтобы смех переливался в дождевых каплях»

Утро выдалось зябким и пасмурным, а в воздухе витали останки тумана. Дарья очень любит походы и поездки в глухую местность, но в шесть утра она всегда об этом забывает, и все, чего ей бы хотелось — слиться и остаться в кровати. В атмосфере раннего утра есть нечто убаюкивающее, чистое, и настоящее, ей нравилось это чувство, которое она улавливала сонная и слегка разбитая. В соседней комнате спали родители, а она на цыпочках передвигалась, уважая чужой сон; было начало мая и даже рано утром уже было светло, Дарья открыла настежь окно, выглядывая на улицу, поеживаясь от холода. Пустой двор, где-то щебечут по-утреннему птицы, а воздух прозрачный как горный хрусталь. Все замерло. Почему-то ей в этот миг стало так спокойно, как давно не было, и вроде бы такое же утро как все, но все же особенное. Она собиралась в традиционный ежегодный поход, в который ходили все школьники по разным маршрутам в один день, и пусть многие были не в восторге от такой активности в выходной, но все потом вспоминали с теплом каждую такую вылазку. Местность вокруг у них была удивительная и даже немного дикая: горы и вершины, глубокие леса, скалы, озера, казалось, и жизни не хватит, чтобы все это исследовать. Дарья жила здесь слишком мало, чтобы увидеть это своими глазами, она видела только этот тоскливый поселок, и глядя на холмы вдалеке всегда вздыхала. В Петербурге она старалась периодически садиться на электричку и уезжать по разным маршрутам, бродить по болотной местности, по деревням, разглядывать старые церкви. Ей нравилось просто ехать и наблюдать за поселениями, за маленькими старыми домиками, смотреть на бабушек с рюкзаками и корзинками, которые торопились к своим участкам. Нравилось представлять их быт и как они, должно быть, любят это все. Наблюдать, как сменяются виды за окном, и как много повсюду зелени и лесов; неизведанные и прекрасные, языческие. Поэтому, пусть утро и было ей в тягость, но внутри у неё было предвкушение и приятное чувство новизны, ей и правда не доставало природы. *** Дарья стояла немного в стороне от угарающих одноклассников, прислонившись к каменной стене школы, выпуская изо рта клубы пара. Она чувствовала себя немного нелепо в больших на размер джинсах, которые было не жалко испортить, и в дурацкой папиной куртке, которую он носил когда-то в юности; вот и все, что нашлось в шкафу из того, в чем было бы удобно двигаться и не бояться лазать по весенней грязи. На школьном дворе стоял гул из голосов школьников, они все сливались в одну громкую непонятную какофонию, которая с утра только раздражала. Но одновременно с этим ей было увлекательно смотреть на обилие рюкзаков за спинами, за учителями в обычной одежде, это придавало им иной, настоящий вид. Кто-то уже пил чай из термоса, кто-то жевал бутерброды, смеялся, о чем-то спорил. Мир так стремительно меняется, но кажется, что это останется неизменным навечно. Их класс стоял в ожидании преподавателя, который будет сегодня их сопровождать, почему-то это до последнего оставалось неизвестным, всех сопровождали их классные руководители, но их уже неделю находилась в отъезде, и потому в сопровождающие искали замену. От всех уже сто раз пролетали шутки о том, что с ними никто не согласится пойти, и что они отправятся самостоятельно, и никто их больше не увидит. Дарья лишь глубоко вздыхала и закатывала иногда глаза на одно и то же. Ей хотелось поскорее сесть в теплый автобус и доспать недостающие часы сна, и поскорее подняться на запланированную гору, возможно, осознав на ней что-то важное. Она смотрела безразлично за всеми, пока не увидела того, кто подошел к их компании в качестве проводника. Ирония жизни была настолько глупа, что ей захотелось истерично смеяться. Взгляд Мирона этим утром был особенно властным и строгим, кажется, кому-то тоже утро совсем не по душе. Его прямая спина, чуть взъерошенные волосы, острая линия челюсти… Но было в нем что-то иное. Она видела его совершенно новым: сегодня был первый раз, когда Дарья видит его без привычного элегантного пальто и рубашек. Он сменил свой черный пиджак на все такой же черный свитер с высоким горлом, непривычно и даже неправильно было видеть его в винтажной кожаной куртке, которая делала его таким простым. Все в нем сейчас было таким небрежным, настоящим. Она совершенно не могла оторвать от него изучающего взгляда, даже завороженного. В этот миг она позволила себе бесстыдную и до одури глупую фантазию, всего лишь на секундочку… Она почему-то представила, что в этом виде он вполне мог не быть учителем, а мог быть лишь обычным мужчиной в её жизни. Он мог бы быть её мужчиной, будь и она чуть старше. Дарья представила, как он гармонично мог бы вписаться в её жизнь расстроенным звуком рояля, тлевшей сигаретой с утра, темной радужкой глаз, неслучившимся прикосновением к лицу. Фантазия эта была бессмысленной и длилась одно дыхание, её оборвал взгляд Мирона, который зацепился за неё в толпе. В нем не было ни удивления, ни приветствия, простое короткое скольжение, будто просто проверяет все ли ученики на месте. Но в глубине его ночных глаз могло мелькнуть то же осознание забавной иронии, если внимательно приглядеться. — О, Мирон Александрович с нами идет! — произнес кто-то с забавой. — Ну хоть не скучно будет. Интересно, а при нем можно будет дудку курить? — Ага, да он нас с горы скинет за это, посмотри на его лицо угрюмое, — хохотнул собеседник, указывая на мужчину. — Хотя сам вон укуривается своим Беломором. Он и вправду был сегодня не в духе, ведь накануне ему сообщили, что ему придется сопровождать этих оболтусов на какую-то гору, а он планировал отоспаться впервые за всю неделю. Никто не мог и представить, насколько западло ему было изучать полвечера маршрут, по которому им нужно идти, и как ему тяжело было заставить себя встать в такую рань с кровати. Мирон даже не спросил с чьим классом ему предстоит ехать, и узнал это только утром, после чего тихо выругался себе под нос. В голове теперь всплывал только один человек при упоминании 11В, и это совсем его не радовало. Успокаивала лишь мысль о том, что в такой компании людей с ним явно найдет кто поговорить, и он впервые готов будет поддержать диалог с кем-то из этого класса, лишь бы отвлечься. — Ну что, готовы к подвигу? Маршрут сущий ужас, предупреждаю сразу, так что подумайте, действительно ли оно вам надо? — он устало потер переносицу, борясь с зевотой. — Да ладно вам, путешествия сближают, а нам с вами давно пора бы, а то ничего о вас не знаем… — отмахнулся один из нелюбимых школьников Мирона. — Антипин, я тебе так сближусь, лучше не нарывайся. — произнес он даже не подняв головы, читая что-то в своем блокноте. Она наблюдала, как он раздраженно рассказывал план действий и тайминг, перебивая басисто галдеж парней, которым было абсолютно всё равно. Неблагодарные дети и такое явное неуважение вызывали в нем пассивную агрессию, которую он старательно подавлял, в конце концов, день только начинался. Желая вернуть себе спокойствие и выдохнуть, Мирон неосознанно пересекся взглядом с внимательными глазами Дарьи, он просто поднял голову без задней мысли. Он смотрел на неё дольше на долю секунды, но успел уловить её молчаливое сочувствие, что по нелепой случайности он сейчас здесь с её невыносимым классом. Словно это её забота и вообще должно её тревожить, но отчего-то тревожит. *** Автобус укачивал, мчался по полупустой трассе, рассекал бескрайние поля и туманный лес, еще не тронутый весной. За окном мелькали редко поселки, очень крошечные и забытые, глядя на них всегда становилось отчего-то тяжело на сердце, сколько еще таких вымирающих деревень повсюду? И куда девается вся эта жизнь? Конечно же, он не сидел рядом с ней, и даже не напротив. Мирон был в самом начале длинного автобуса, она слышала краем уха его доносящийся голос, то, как он с кем-то тихо переговаривается, но не могла уловить ни слова. Он раздражал её своим присутствием так часто и невзначай рядом, отвлекал вечно её мысли и внимание, ей ведь честно хотелось переключиться на что-то другое в своей жизни, и она действительно пыталась. Но вот он вновь неподалеку, и вновь вплетается в неё, ткет полотно внутри. Она надевает поспешно наушники, даже не распутывая узел провода, включает рандомный трек, даже не подумав, что хочет услышать. Слушает назло, абстрагируется и вглядывается в окошко; проносятся мимо обнаженные деревья, темные от сырости, и лужи, в которых отражалось тусклое небо. Все такое серое и тихое, и прекрасно перекликается с внутренним. Последнюю неделю каждый день их поселок плакал, что же так расстроило его?.. В салоне стояли приглушенные разговоры, фрагменты музыки из наушников, шуршание пакетиков, а Дарья тихонько спала, поджав под себя ноги и уткнувшись лбом в холодное стекло, от тепла кожи на нем образовалось мутное влажное пятно. Ей никогда не нравилось засыпать в транспорте, после всегда затекали мышцы и вечно билась голова о стекло, но все же было в таком сне нечто сладкое, непохожее ни на один другой сон, он был на удивление глубоким, она провалилась в него незаметно, и даже не почувствовала как автобус остановился на заправке, и как половина одноклассников суетливо вышла из него. Все вышли размять ноги, покурить втихаря за углом; Мирон тоже стоял рядом с автобусом и расслабленно зажег сигарету, вдыхая воздух, пахнущий бензином и хвоей, и он подумал о том, до чего же странное сочетание. Его раздражение постепенно проходило и глядя на это раннее утро он думал о том, что оно не такое уж и паршивое. Он попытался вспомнить, когда он последний раз вот так выезжал куда-то, собирался пройтись по лесу и залезть на какую-то гору? Он и раньше делал это редко, но за все годы жизни здесь он не выехал даже в соседний поселок, и теперь чувствовал упущение. Многие признавались в любви к северной природе, кто-то ехал сюда целенаправленно, а он так и не увидел ни холмов, ни сорвал брусники в лесу. Он словно жил во сне и прострации, и только недавно очнулся. Мирон наблюдал за ребятами и думал о том, как прекрасна эта беззаботность и школьные годы, которые все ненавидят, и о которых потом все неизбежно тоскуют. Ему бы так хотелось вновь ощутить это чувство хотя бы на пару мгновений. Не желая впадать в подобные размышления еще сильнее, он неспеша начал сгонять всех обратно, ухмыляясь про себя тому, как половина школьников ныкались по углам и курили, наивно думая, что он не заметит. — Чернов, к слову, твоя жвачка никак не перебивает запах курева, так что не позорься, — произнес он невзначай проходящему мимо ученику, смотря все так же вдаль. — Мирон Александрович, так это вы на нас и надышали, мы стояли прям рядом и задыхались, — бессовестно врал парень, улыбаясь. — Ну-ну, — мужчина усмехнулся, у него не было в планах читать нотации, но упустить момент кого-то подстебнуть он еще никогда не упускал. Он последним вошел в салон, закрывая дверь, и проходил мимо рядов, подсчитывая количество учеников; он дошел до самого конца автобуса, да так и остановился, досчитывая. Взгляд его остановился на последней цифре двадцать три, которой была Дарья. Заснувшая, она казалась по-настоящему умиротворенной в своем сне, и ему почему-то стало неловко смотреть на неё такую совершенно беззащитную, трогательную. Её алые губы были приоткрыты, она же вечно их смыкала и носила в них напряженность, а сейчас оставалась лишь пустота. Человек во сне так уязвим, и смотреть на кого-то спящего всегда казалось ему очень интимным, высшей степенью доверия. Он этого доверия от неё не заслуживал, но все же невольно увидел нечто личное, что она вряд ли бы захотела ему показать. Автобус уже тронулся, и никто не смотрел ему вслед, поэтому он позволил себе этот акт эгоизма, от которого ему стало уютно. Мирон еще пару секунд поглядел на её нахмуренный лоб, на скрещенные на груди руки, на спутанные наушники, которые ей очень шли, и вернулся на свое место, прогоняя морок. Им оставалось ехать всего лишь час, а ему как назло тоже захотелось спать. *** Воздух в лесу был влажным и пах сырой землей вперемешку с запахом хвои, он скрыл их от ветра и идя по нему становилось душно, но Дарья после крепкого сна никак не могла согреться, и потому старалась активно шагать, находясь где-то посередине всей группы. Дорога и впрямь была сегодня мерзкой: её размыл во многих местах дождь, тропа нудно вела вверх, и ноги забились уже в первые пять минут пути от непрекращающегося подъема. Дарья поблагодарила саму себя за то, что все-таки надела теплые ботинки, и теперь могла не так сильно скользить по грязи и не запинаться об выступающие корни. Лес всегда был для неё усладой, и ей нравилось, как в лесах она принимала свою тихость. Он молчал и она вместе с ним, она впитывала его всем существом, и внутри возникало необъяснимое желание слиться с деревьями, обернуться лесным духом, увидеть лешего и уйти с ним навсегда в чащу, пугать заблудших путников, стать чем-то бестелесным, фольклорным. Она думала о том, что может быть в прошлой жизни или в параллельной реальности она действительно была ведьмой, или, может быть, дриадой; ходила по мокрому мху босиком, лазала по деревьям обнаженная, следила за порядком. С детства она представляла такие сюжеты, и порой возвращалась к ним даже повзрослев. Несмотря на зябкую погоду и сырость, несмотря на противную неудобную дорогу, она тихо наслаждалась этим путем. Дарья смиренно принимала усталость в ногах и покалывание в икрах, и шла не отставая; половина ребят плелись где-то сзади, а половина шла впереди вместе с Мироном которому, казалось, дорога дается настолько легко, словно это была прогулка по городу. Она видела лишь его широкую спину и затылок, и все никак не могла догнать, он всегда был на два шага впереди неё, и она подумала о том, как забавно, ведь это касалось не только похода. Ей было не достать до него рукой, не восполнить эту пропасть. Дыхание сбивалось, но она упрямо шла вперед и не замедлялась, стараясь расслышать обрывки разговоров, которые воспринимались на фоне как подкаст. — Мирон Александрович, а вы знали, что здесь можно и на медведя наткнуться? — произнес кто-то из юношей. Рядом с ним шла небольшая компания парней на пару с девчонками, которые все время норовили завести с ним беседу, а он все не поддавался. Но с каждой такой попыткой он противился все меньше, и от усталости и скуки решал иногда отвечать. — Не пугай девочек, Илья, — отмахнулся мужчина, увидев широко раскрытые глаза идущих рядом учениц. — Да я серьезно говорю, мы в том году с родителями были как раз в этой местности, хотели на соседнюю вершину подняться, но так и не дошли. Услышали вдалеке рёв громкий, это точно животное было, — парень запыхался, стараясь идти нога в ногу с Мироном. — Ну и решили обратно пойти, а то помирать-то не хотелось. — Они же после спячки голодные, вдруг действительно наткнемся… — встревоженно сказала одна из девчонок, бдительно смотря по сторонам. — Не переживай, медведи гораздо умнее нас, — Мирон невзначай кинул взгляд на Илью, который ответил ему закатанными глазами, — Они первыми не нападают, да и сами людей стараются обходить. Я в детстве находился по лесам с бабушкой, знаю, о чем говорю. — И как вообще может нравиться по этим лесам дурацким ходить? — вклинился в диалог еще один ученик, — Тут ни связи, ни крыши никакой, комарья полно, жуков, мокро. Не пойму я всего этого прикола походов. Мирон улыбнулся себе под нос ностальгической улыбкой, которая бы точно понравилась Дарье, увидь она её. В ней собралось тепло и ворох воспоминаний, уважение и еще нечто неуловимое, в уголках его глаз обозначились легкие морщинки. Мудрые линии. Возможно, в детстве он и сам размышлял как половина ребят, но спустя годы он стал понимать лес, стал понимать любовь бабушки к походам туда, они могли проводить в чаще по многу часов в день, и постепенно он и сам начал наполняться необъяснимой любовью к процессу созидания природы. — Все потому что лес слышать нужно, понимать, — в голосе его прозвучали новые, очень мягкие обертона, несвойственные ему в привычной жизни. Идущая поблизости Дарья подслушивала этот разговор, и понимающе кивнула сама себе на его словах. — И что вы там слышите? — усмехнулся парень, переглядываясь с друзьями. — Мы с бабушкой каждое лето и осень в лесах ходили по грибы и ягоды, она знала, кажется, все возможные приметы, и верила в них, хотя в остальном всегда оставалась суеверна. Ну, например, она всегда любила повторять, что рыжики любят расти там, где папоротник ноги лижет, а подберезовики — на опушке, где солнце их по утрам целует. Уголок губ Дарьи дрогнул на этих словах, её тронула эта удивительная лесная поэтичность, которую красиво произнес мужчина. Ей нравилось, когда говорили красиво, ей нравилось, как говорил он. — А однажды мы с ней заблудились, это был единственный такой раз, — Мирон усмехнулся, вспоминая тот страшный для него, мальчишки, день. — Я был в ужасной панике, ребята, вы даже не представляете. Но бабушка моя оставалась спокойна и даже весела, мы бродили-бродили, а затем остановились, она села на пень, достала остатки хлеба, разломила его пополам. Отдает мне его, и говорит: «Положи под елку лешему. Он дорогу помнит, а мы — нет. Откусишь — свой кусок у него отнимаешь. Отдашь — он долг вернет». Я даже разозлился после её слов, подумал мол, что за чушь она городит, но пошел положил. А потом мы прошли буквально полчаса и вышли на знакомую тропу. До сих пор не знаю, что это было — совпадение или нет. В рассказе его совсем не было пугающей мистики или убеждения в этом, но Дарья чувствовала в нем спокойную уверенность в том, что лес это живое существо, со своими порядками и законами, к которым нужно относиться с уважением. Она верила этому, и чувствовала, как лес дышал. — И вы что, реально верили в этого лешего? — кто-то фыркнул скептически, не относясь с серьезностью к словам Мирона. — Ты бы не смеялся так, Илья, над тем, что в лесу свои правила и порядок, которые нужно признавать. Я не говорю, что верю в существ, но думаю, что во всех похожих историях есть доля истины, нельзя приходить в чужой дом и вести себя так, как захочется. Конечно же, никто из идущих рядом так и не воспринял эти слова всерьез, для всех это были забавные байки, которые здорово рассказать у костра вечером, но Мирон не мог осуждать их, вспоминая себя в их возрасте. Он был такой политики, что каждый человек должен дойти самостоятельно до каких-то мыслей, и только тогда он поймет истинную суть, которую нельзя объяснить на словах. Поэтому, ему было безразлично, что его истории не произвели ни на кого впечатления, и он совсем не знал, с каким интересом его слушала Дарья, отстающая на пару шагов за спиной. Девушка шла, слушая, как под ногами с хрустом ломаются упавшие ветки, и думала о том, как бы хотелось ей поддержать его в этом разговоре. Ей хотелось, чтобы он обернулся случайно, обернулся хотя бы на секунду, и знал, что она слышала. Рассказать, как понимает о чем он говорит, как чувствует то же самое, и как однажды тоже заблудилась с родителями в зимнем лесу. Но диалог завершен, его шлейф растворился, и она слышит, как он отвечает ребятам уже на другие вопросы, а она ощущает горькое упущение и свою одинокость. *** Казалось, что прошли они целую вечность, и в какой-то момент у всех наступило смирение, прекратились возбужденные разговоры и дурачества, и все шли молча, изредка переговариваясь. Мирона такой расклад очень даже устраивал, и он подумал о том, как будет хорошо, если в течении дня никто из школьников больше не откроет рот. Он пил эти звуки леса: треск веток, шуршание ботинок по земле, и как вдалеке поют дрозды. И никаких лишних голосов в этой первородности. Спиной он так же чувствовал присутствие Дарьи где-то неподалеку, это ощущение было нелогично и необъяснимо, но энергетику девушки он всегда чувствовал, как нечто теплое, медовое, очень знакомое, искомое в нем самом. Было ли это обычной побочкой после частого общения, или это была подсознательная тяга к землячке, а может… Мысль улетела, пустая, колючая; они наконец дошли до небольшой вершины, к которой оставалось подняться по скалистым камням. Ветер выл, трепал нещадно одежду, и Дарья посильнее укуталась в шарф, пряча руки в карманах куртки. Этот последний рывок к самому главному в этом пути вызывал в ней неконтролируемый ужас, который она старалась в себе подавить. Она не переносила вида высоты, и никогда не могла смотреть вниз, а карабканье по камням и крутым выступам всегда вгоняло её в острое ощущение паники. Она старалась не думать об этом весь путь, пыталась абстрагироваться и поверить в себя, она ведь сильная и стойкая, и ни за что не покажет страха. Мирон шел впереди, ведя всех за собой, указывая, куда стоит сделать шаг. Его фигура на фоне молочно-белого неба была контрастной черной точкой, он был так недосягаем и часто ускользал из её поля зрения. Камни были немного скользкие от недавнего дождя, а кое-где в трещинах все еще сохранялись комья грязного снега. Вид, открывающийся с каждым метром захватывал дух — виднелась часть бескрайнего леса, уходящие в дымку холмы. Но чем выше делался шаг, тем страшнее было смотреть по сторонам и концентрироваться, руки начинали дрожать, а ноги переставали держать. Дарья чувствовала, как паника сковывает тело все сильнее, расползается по венам, мешает думать и ровно дышать. Она ненавидела эти приступы сильнее всех чувств на свете, даже сильнее любви. — Ну, чего встала? — сзади недовольно цокнул одноклассник, в шутку подталкивая её в спину. Она хотела бы закричать на него, покрыть матом и толкнуть его с силой в ответ, но все, на что девушка была способна — просто стоять и смотреть на высокий выступ камня, и чувствовать, как поток ветра сбивает с ног. Сердце сумасшедше билось в гортани. Мирон спокойно вел за собой учеников, просчитывая на какой камень удачнее поставить ногу, дабы случайно не оступиться и не свернуть себе лодыжку. Высота никогда его не страшила, кажется, для мужчины чем выше был вид — тем лучше, он наполнялся этой свободой, этим полетом. Обернуться бы сейчас птицей. Он шел, сконцентрированный на пути и этих мыслях, как вдруг его отвлекли голоса на заднем плане и смешки. — Ожогова там застыла на месте, и шагу сделать не может, ссыкуха. — циничный гогот парней резал уши, но не это было самым важным. Важным было то, что фраза эта кольнула остро внутри него сердце; он обернулся резко и взволнованно, думая, что ему послышалась её фамилия. Взгляд его скользил по цепочке школьников, пока не наткнулся на неё. Он увидел её внизу и то, как девушка прижимается к холодному камню на полусогнутых ногах, а взгляд её — стеклянный, полный безмолвного ужаса, такой, каким он никогда его не видел на её лице. Этот голый страх в её глазах вызывал в нем непонятное чувство порыва, волнения; не думая, Мирон начал спускаться обратно, игнорируя все взгляды вслед, которые были неважны. Легко и уверенно лавируя между камней и перешагивая выступы он спустился к ней настолько близко, насколько только мог, отвлекая внимание на себя. — Дарья, — голос его звучал негромко, но четко, перебивая порывы ветра, — Все в порядке, здесь совсем небольшой шаг. Я помогу. Она молча и неверующе смотрела на его лицо, которое он обратил к ней за сегодня впервые настолько внимательно и близко. Кажется, она даже не совсем поняла, в какой момент он успел оказаться так рядом с ней, и для чего. — Дайте мне руку, — вкрадчиво попросил он её, протягивая широкую ладонь к ней навстречу. Он так открыто тянул к ней руку, которую она совершенно не знала как правильно взять, казалось, касание их рук впервые за все время сожжет её изнутри, но все, что она почувствовала — это то, как мерзкий страх разжал ей горло, позволяя вдохнуть. Он обхватил крепко её дрожащие тонкие пальцы, согревая теплой кожей. — Вот так, — его голос стал тише, звучал почти целительно, — Смотрите на меня, а не вниз. Я не дам тебе упасть. Всего лишь пять успокаивающих слов, а сквозь неё словно прорастают зеленые побеги, пытаясь пробудить внутренние органы и увлечь за собой вверх. Она почему-то слепо поверила этим важным и громким пяти словам. И вот этому неосознанному «ты..» Я не дам тебе упасть. Действительно ли не дашь? Мирон потянул её за собой, постепенно делая первые шаги, а она послушно, словно во сне, шагает вслед за ним, не веря до конца, что не упадет. Ладонь его удивительно шершавая и крепкая, и вместе с тем нежна. А может, ей это лишь кажется. — Молодец, — он ведет её наверх не отпуская, впервые удерживая контакт так долго и цепко, вбирает в себя каждое её движение, контролируя. — Здесь левая нога. Да, правильно. А теперь правую сюда. Постепенно она возвращала себе себя, осознавая происходящее вокруг и понимая, что все это наяву, и она не проснется, если моргнет сейчас еще один раз. Мирон был для неё глазами и контролем, которому она так слепо доверяла. На очередном высоком выступе он повернулся к ней лицом, взяв её вторую руку, и взгляды их встретились. В его была сосредоточенность и глубокая уверенность, а в её глазах зелень брызжет, затягивает. — Все хорошо, — говорит он ей со всей внимательностью, не опуская темного взгляда. — Вы все прекрасно делаете. Дарья, все еще дрожа от адреналина и своего самого большого страха, верила. Верила его рукам, его голосу и внимательному взгляду, с которым никто еще на неё так не глядел. Он вел её до самого конца, обходил даже самые незначительные трещинки, и не отпустил её ни на секунду; за спиной перешептывались одноклассники, изредка отпускали смешки, но они совершенно их не слышали, поглощенные вниманием друг на друге. И даже когда они поднялись на проклятую двести раз вершину, Мирон не сразу отпустил её все еще подрагивающие пальцы, давая прийти в себя, почувствовать себя устойчиво. И только когда дыхание её выровнялось и во взгляде появилась окончательная ясность, он отпустил её, почти насильно. Вид сверху казался ирреальным, безграничным; вдаль уходили зеленые верхушки деревьев, где-то внизу виднелись маленькие деревенские домики, и казалось, протяни руку — и коснешься серых облаков. Дарья сидела подальше от края, по которому спокойно ходили и садились одноклассники, и переводила дух, щипая ладони. Она вглядывалась в холмистую местность, на низко опущенное небо, на стоящего неподалеку Мирона и его благородный профиль лица, и так ей было красиво, что даже и жаль. Она достает из внутреннего кармана куртки телефон, и делая вид, что фотографирует пейзаж вокруг, сама наводит камеру на его одинокую фигуру, так свободолюбиво выглядящую на фоне затянутого неба. Приближает кадр, выстраивает композицию, присваивает себе этот момент, увековечивает его в своих глазах и памяти. Как же бесстыдно будет иметь в галерее своего телефона фотографию преподавателя, в которого она так безбожно и глупо влюблена. Он обернулся: снимок в три четверти, и она поймала его прямой взгляд, смутившись. Дарья поспешила убрать телефон и притворяться, что смотрит сквозь него, пока руки все еще хранили тепло его доверчивой ладони. — Почему так красиво? Ну, я имею ввиду, почему природа вызывает в нас такое чувство прекрасного? Вроде обычный лес и холмы, но внутри замирает все, — уловила она краем уха такой несвойственный её одноклассникам диалог. На том краю кто-то с минуту молчал и думал. — Не знаю, наверное, в нас это заложено генетически? Какое-то древнее чувство единения с природой, мы же тоже природа, может, мы что-то помним. А лучше и не скажешь. Этот миг она оставила в памяти особенно четко, и когда видела впоследствии нечто такое же прекрасное, то невольно вспоминала эти слова. У неё часто так бывало, когда она смотрела на что-то величественное в этой жизни, то улавливала родное, близкое. Дарья так и сидела на большом камне, подтянув колени к груди, отпивала небольшими глотками горячий чай из термоса, а ребята смеялись друг с другом, фотографировались, обсуждали что-то своё, сидели у обрыва; она подумала о том, что в этот момент ей даже приятно быть окруженной их обществом, и ей хотелось бы с теплом вспоминать именно этот отрывок из жизни. Пока она вглядывалась в юные лица, к ней осторожно приблизился Мирон, тихо вставая с краю. — О чем думаете, Дарья? — вырвал он её из мыслей, задав все же тот самый вопрос, который хотел задать еще тогда на пирсе. Ему было интересно достать до её мыслей, дотянуться до них. Она даже не взглянула на него, боясь замяться и посчитать свои размышления достаточно глупыми, чтобы он о них знал. — Я думала о том, что не знаю как бороться с желанием увидеть и побывать в каждом селе страны. Когда я смотрю на все эти домики, на непохожие друг на друга местности, то внутри щемит такое странное чувство тоски и восхищения, словно я что-то упустила или потеряла, — она прервалась, вздохнув тяжко. — Возможно, ту самую прошлую жизнь, или свой истинный путь, к которому сердце тянется. В этом столько родного, хотя я никогда и не жила в деревнях, но почему-то внутри прямо-таки сжигает чувство узнавания и понимания. Не знаю, уловите ли вы мою мысль. — Непременно, — кивнул он, разглядывая профиль её лица: графичный, небрежный, немного мрачный. — По похожей причине я и решил однажды уехать сюда, словно тоже что-то забыл и никак не мог вспомнить, находясь в нашем большом городе. В их городе. Нашем. Эта ниточка все время делала их связь чуть более особой, которую могли уловить только они среди всех. Каждый тосковал о своем, нежно вспоминал о разном, но все же об одном. Сердце Дарьи на градус оттаяло на этих его словах, которыми он давал ей понять, что пора им прекращать друг друга так открыто избегать. Наверное, он дал это понять еще в тот момент, когда не раздумывая бросился помочь ей, когда она в этом больше всего нуждалась. — И что-то изменилось, когда вы уехали? — ненавязчиво поинтересовалась она, желая понять и залезть прямиком в сердце. — Конечно же. Я желал покоя и неизвестности, чего-то абсолютно нового, где никто меня не знал. После смерти бабушки находиться в городе и даже области мне было невыносимо, и жить свой прежний ритм тоже, — он перевел взгляд на горизонт, не веря, что заговорил об этом спустя так много времени. — Наверное, хотелось спрятаться, убежать от боли и проблем, весьма инфантильно, но что поделать. Он усмехнулся самому себе, такова была его защитная реакция. А Дарья сочувственно наблюдала за этой тяжестью на его всегда волевом лице, и в эту секунду ей невыносимо захотелось взять его за руку; она сжала кулак в кармане куртки, не желая сделать глупость. — Это не инфантильно, а вполне естественно, — поддержала его она. — Наверное, мне бы захотелось сделать что-то подобное, и возможно, я бы нашла силы вернуться домой еще не скоро. — А что бы вы сделали первым делом сейчас, вернувшись домой? — поинтересовался он у неё, пока ветер трепал его черные пряди волос. Ему шла эта небрежность. Вопрос этот застал её врасплох, хотелось ведь всего и сразу! И погладить дворовых котов, и спуститься по лесенкам их парадной, и забежать в любимый Шуваловский. Блаженная улыбка всегда незаметно проступала на её лице, стоило подумать об этом, подумать о том, что еще совсем чуть-чуть и все это станет реальностью. Дарья перебрала все любимые места, но затем внутри родилась идея, которая отозвалась стуком камней в груди, как единственная верная. — Только не считайте это глупым, — она смущенно улыбнулась, услышав его успокаивающее: «ну что вы..», — Я бы побежала на какую-нибудь типичную туристическую экскурсию по Петербургу, чтобы встретить свой приезд на свидании с городом. А вы? — Потрясающая идея, — Мирон одобрительно кивнул головой жалея, что не додумался до этого сам. — Свидание с городом. Как точно сказано. Наверное, мне хотелось бы такого же. Но еще я бы обязательно забежал в театр, в котором оставил полжизни и из которого так некрасиво ушел. Дарья налила из термоса в чугунную крышечку чай из трав, и пар тонкой струйкой поднялся в воздух. Она задумчиво прикусила край губы, представляя его за работой в прошлой жизни. Должно быть, ему так к лицу был театр и музыка, которая звучала из-под его пальцев, которые со временем огрубели. Ей бы так хотелось увидеть его посреди этой старинной красоты, среди таких же творцов как он, аплодировать ему громко-громко. — Хотите? — она неуверенно протянула ему кружку, уверенная в том, что он откажется. Мирон благодарно кивнул, принимая кружку и отпивая чай короткими глотками, оставляя на ней полупрозрачный след от обветренных губ. Эта маленькая деталь казалась такой личной. Небо всасывало свет, набегали тучи и ветер становился сильнее, Дарья и все остальные начинали сильнее кутаться в одежду, а значит, пора было возвращаться обратно. Мирон ответственно пересчитывал всех присутствующих, стоял на душой у каждого, кто долго собирался, и перебрасывался фразами с учениками. Мелкая морось капала на щеки, и девушка накинула шарф на голову, собираясь с духом, чтобы спуститься. Спуск всегда был еще более тяжелым, чем подъем, а напрашиваться на помощь казалось очень наглым. — Порядок? — он подошел к ней, пока все потихоньку начинали спускаться по камням. — Да, я хотела сказать спасибо за помощь, она была очень вовремя, — кивнула она, неуверенно глядя на него и вниз. — Дарья, ну вы же не думали, что я позволю себе дать вам спуститься одной? — он понимающе улыбнулся, без лишних слов протягивая ладонь, словно это уже было обыденностью. Она приняла его помощь, чуть робкая и странно-счастливая. Внизу ждала прежняя жизнь и экзамены, ждали унылые улицы поселка и стены школы, словно и не было ничего, после путешествий всегда на душе было это странное ощущение, будто все приснилось. Хотелось оттянуть ненадолго этот момент возвращения и забальзамировать себя в тот миг, когда мужчина крепко держал её руку в своей.