Мирон

Весенняя гроза звучала так надрывно. Этот майский день был пасмурным и солнечным одновременно, солнце часто пробивалось сквозь затянутое небо: скользило по партам, мазало теплом по щеке Дарьи, сидящей у окна на всех уроках. Воздух пах черемухой, чем-то свежим и сладким, очень мимолетным. Такой запах длится всего лишь месяц в году, и оттого он был такой особенный. Последние дни выдались теплыми и душными из-за периодических дождей, поэтому окна в классах были распахнуты; ветер подхватывал и развивал тюль, с улицы были слышны птицы и крики школьников на физре, в такое время сосредоточиться на учебе просто невозможно, и потому Дарья усиленно старалась вникнуть в бесконечные пробники, которые было тошно видеть. Ожидание конца и начало нового томило, немного пугало, но было так желанно. Ей хотелось скорее покинуть это место, но так же она знала, что вместе с этим навсегда оставит здесь часть себя, и уедет она неполноценной. Здесь останется нежная юность и несбывшаяся мечта о его губах. Гром вдалеке раскалывал небо, оно трещало и глухо гремело, а Мирон излюблено стоял у раскрытого окна, растягивая вторую сигарету. Одной ему сегодня не хватало, чтобы успеть угнаться за своим сознанием, которое подбросило ему ночью сон: призрачный, невыносимый. Медовый, как приглушенный запах её волос, который он иногда улавливал, когда стоял слишком рядом. Он чувствовал его сегодня во сне, если во снах вообще возможно осязать? И тем не менее он осязал, и ощущал иллюзию прикосновения рук, а теперь помнил с точностью, до нервного импульса. Мирон усмехнулся себе под нос вспоминая о том, как их общение началось на этом самом месте именно со снов; как она распахнула тогда эти ветхие окна, дрожа от колючего ветра в одной тонкой блузке, а он впервые тогда её увидел. А теперь он стоит здесь один и крутит в голове один и тот же сон, единственный за все время, когда в нем была Дарья. Он был абстрактным, едва уловимым видением, которое так и не удалось поймать. В нем не было даже лиц, но отчего-то он точно знал, что это была Дарья; иногда вот так бывает, когда ты чувствуешь физическое присутствие кого-то конкретного, даже не видя. Его всегда занимала эта возможность во сне быть кем угодно, позволять себе больше обычного, не боясь последствий, не боясь самого себя, и реакции других; поэтому, наверное, в нем он позволил пальцам скользить по её предплечью. Возможно, тому виной был этот поход, в котором он непривычно долго держал кого-то за руку за последние годы. И когда он проснулся в своей старой квартире, то почувствовал себя так остро-одиноко, что даже почти невозможно вынести. Осознание того, что все это было мороком и шуткой сознания резко ударило его, и Мирон подумал о том, что еще чуть-чуть, еще хотя бы один недвусмысленный взгляд, и он скажет ей, и всему этому «да». Тихо, беззвучно и абсолютно бесповоротно он бы признал поражение, которое она так ждет. Может, и он тоже ждал этого, только до самого последнего момента, пока это чувство тепла и симпатии не начало быть таким навязчивым, жечь из-под земли. Глупо было это отрицать и теперь. Но нет ничего плохого в том, что разуму нужно время принять то, что уже давно знает сердце.  Ветер качал окно из стороны в сторону, дотлевшая сигарета обожгла пальцы, свежий преддождевой воздух смешался с запахом табака, а он поспешил на очередной бессмысленный урок. *** Занятия завершились, на улице уже восемь вечера, а небо по-прежнему светлое, немного тусклое, готовится к медленному закату. Дарья вышла на школьный двор подышать перед предстоящей репетицией выпускного вальса, который она терпела сквозь зубы. Ей так хотелось отказаться, даже устроить бунт протеста, но против системы не пойдешь, и потому ей оставалось только смириться со своей участью: терпеть липкие руки одноклассника в паре, задерживаться в школе дольше обычного, и проводить время в атмосфере криков и бесконечных споров. Они репетировали всего третий раз, но этого хватило ей, чтобы испытывать нарастающее чувство агрессии к чужим рукам на своей спине, чужому дыханию в макушку, и тупым шуткам между парнями. Все это ощущалось так неправильно, это было не то. После мимолетных прикосновений Мирона, которые можно было пересчитать по пальцам, все остальные казались ей кривыми, уродливыми. Возможно, она просто помешалась и зациклилась, но ей плевать. На самом деле, грехом было жаловаться, ведь в пару ей достался один из самых сносных одноклассников, который в прошлом и настоящем особо не проявлял к ней внимания, всегда сохранял нейтралитет, и в этом ей действительно повезло. Дарья была рада, что ей хотя бы не придется терпеть такую тактильную близость с человеком, который унижал её и остальных все время. Тем не менее, Илья был до ужаса деревянным партнером: вечно сбивался с такта, запачкал ей все ботинки, а рука его всегда навязчиво опускалась на её поясницу, которую она терпеливо убирала выше. Она замечала, как он переглядывается со своими друзьями и обменивается смешками, порой отпуская сальные шуточки, и все это доставляло дискомфорт. И все же, могло быть и хуже. Потому она просто принимала это как недолгую часть жизни, которая скоро закончится и её нужно перетерпеть. Дарья стояла недалеко от деревьев любимой черемухи, и до неё доносился сладкий и немного горький запах цветений; вечерняя прохлада ложилась на плечи, птицы лениво чирикали со всех сторон, ветер дул на прядки волос. И все-таки, пусть она и не любила особо весну, но было в мае нечто нежное, наивное, он был не похож ни на один другой месяц. Его хотелось поймать в ладошки, удержать подольше это чувство живости. И пока она задумчиво ловила себя на этом трепетном чувстве любования моментом, Мирон тихо встал рядом с ней, бесстыдно вглядываясь в её пессимистичный профиль. — Вы такая уставшая, поникшая.. Хотелось бы видеть вас цветущей, тепло же! — начал диалог он, как всегда не здороваясь. Она спокойно встретила взгляд его чуть лукавых глаз, улыбаясь ему краешком своих вишневых губ. Он как обычно интригует её своими предложениями. — Мирон Александрович, а у вас, оказывается, есть какие-то собственные интересные представления обо мне. Но это уже ваша история. Он улыбнулся ей, признавая поражение, и чиркнул спичкой. — Ни в коем случае не настаиваю, Дарья. Быть счастливой или нет — решите сами, просто главное, чтобы это было по-настоящему. Ей всегда так нравилось, как он при любом удобном случае произносил её имя, так четко проговариваемо. Словно любовался звучанием букв, и никак не мог наговориться. Это казалось ей очень эротичным — произносить вот так полное имя в будничном диалоге. Он смотрел на неё так легко и одновременно так ощутимо, словно знал все её чувства очень хорошо, даже когда она ничего не говорила. Наверное, именно за это он ей и симпатизировал: за умение видеть чуть глубже, чем остальные в этом гиблом поселке. Она промолчала ему в ответ, не зная какие слова здесь подобрать. Да и можно ли решить самостоятельно когда быть счастливым, и где это чувство начинается? И как это — по-настоящему? А может быть, ей хотелось, чтобы он сделал её таковой, переложив эту ответственность на него. Он лениво курил в лиловых оттенках неба, словно в кадре какого-нибудь независимого кино, и ей хочется пересолить все супы и салаты, лишь бы он узнал, как она в него влюблена. Мирон ощущал её робкий взгляд на своем лице, и делал вид, что улетел глубоко в мысли, лишь бы не смутить её своим вниманием. И вот он вновь подошел к ней первым, завел бессмысленный диалог, игнорируя все свои внутренние запреты, которые мешали ему все эти месяцы. В конце концов, нет ведь ничего подозрительного и ужасного в обычном разговоре посреди школьного двора? Ничего, кроме его летящей крыши и этого пугающего влечения к такой юной ей. Порой он чувствовал себя поломанным, дефектным из-за невозможности выстроить четкие границы; из-за того, что перешел эту профессиональную этику, невольно зародил в ней что-то крепкое, настоящее. Будь он действительно нормальным, адекватным мужчиной — он бы не позволил себе взглянуть иначе на школьницу, пусть уже и совершеннолетнюю, но вместе с тем еще неокрепшую, незнающую, такую по-своему наивную. Но он позволил, и теперь это на его совести. Он выбросил в мусорку истлевшую сигарету, подходя ближе к цветущим деревьям, вспоминая об оставленной однажды записке на его столе. «приносите мне на могилу белые лилии, а весной можно ветки черемухи» Это было так смело, и так чуть заигрывающе с её стороны, что он до сих пор не выкинул эту бумажку. Мирон скользнул взглядом по её отрешенной сегодня фигуре, и рука его сама потянулась к маленькой веточке, которую ему почему-то захотелось сорвать. Наверное, просто чтобы она улыбнулась в этот майский вечер. Он подошел к ней, протягивая ладонь, на которую она кинула непонимающий взгляд. — Держите, Дарья, это чтобы вы меньше грустили, — он кивнул на ветку черемухи, которую она успела принять из его рук, — Кажется, она вам нравится. — Нравится, — произнесла она, глядя ему прямо в глаза, смущая этой прямолинейностью и говоря совершенно не о цветке. *** Подол её черной юбки почти касался щиколоток, небольшой разрез тянулся до колен, постоянно оголяя голень в хаотичном танце, в котором её вел непутевый Илья. В просторном репетиционном зале было до невозможного душно, несмотря на раскрытые настежь окна и тянувшуюся из них вечернюю прохладу; черная майка Дарьи была слегка влажная, а забранные крабиком волосы едва вились на затылке от влажности. Ноги были вновь истоптаны ботинками её партнера, не на шутку зля девушку. Она была сегодня нервна и рассеяна, и все тому виной был этот проклятый мужчина, не дающий покоя, от которого не скрыться нигде. Когда Мирон вошел к ним в зал и молча сел за рояль, ей показалось, что земная ось словно наклонилась, и стало трудно на ней удержаться. До этой репетиции обычно им играла Рита — девчонка из десятого класса, превосходная музыкантка, которая и сейчас находилась в классе на подхвате. Только теперь играл почему-то он, вот так внезапно и без предупреждений, без лишних объяснений и приветствий; холодно залетает в их танцевальный класс, бросает черный пиджак на подоконник, а затем касается изящно клавиш. Кажется, Дарья впервые услышала его игру и то, как легко и нежно она льется из-под его рук. И как только он может столько лет прятать это в себе?.. Зал тонул в полумраке, закатные лучи косо пробивались сквозь окна, создавая неповторимое чувство уюта. Их педагог по танцу руководила всеми, добиваясь синхрона и слаженных движений, которые никто не мог уловить и запомнить, превращая зал в хаос, по полу проходила вибрация от вечного топота и запинок друг о друга. Как же они были безнадежны… Когда-то Дарья уже танцевала легкий вальс в школе в Петербурге, и потому её физическая память помнила движения и правила, ей было легче подстраиваться и улавливать темп партнера, но все же, даже это не помогло им двигаться, чувствуя друг друга. Юноша держал её руку слишком крепко, а ладонь со спины по-прежнему съезжала на поясницу, вызывая в ней отвращение. Лицо её было каменным изваянием, она не проявляла явных эмоций, не желая показывать того, что чувствует себя ужасно дискомфортно. И она даже не подозревала, что тяжелый взгляд Мирона прекрасно улавливал каждую микро-эмоцию на её напряженном лице, которое она так старалась скрыть. Он и сам сегодня был не в восторге, что оказался на этом месте, что директор все-таки смог уговорить его сыграть хотя бы раз в год, и что теперь пыткой было видеть, как чужие руки касаются грубо её лопаток. Женщину в танце нужно вести невесомо, легко. За его плечами десятки партнерских танцев — со времен школы, музыкальной академии, и работы в театре, где на репетициях его иногда вытаскивали потанцевать забавы ради. Так он и научился, сам того особо не желая, и теперь ему было тошно видеть отсутствие стараний у этих глупых школьников. Они так сильно его раздражали. Мирон видел, как этот бестолковый Илья топчет ей ноги, как рука его чуть игриво опускается ниже, забавляя его самого и его дружков; как она слишком тактично молчит и не провоцирует первая конфликт. В какой-то момент его начала злить даже она. Разве так нравится тебе это терпеть, молчать? Разве хочется и дальше позволять ему тебя касаться? Игра его стала сбиваться. Пальцы мастера, обычно такие послушные и точные, становились вдруг тяжелыми и неуклюжими, действуя на нервы. Какой дурацкий, паршивый вечер. Этот бесконечный сладкий вальс, глупые смешки всех одинадцатиклассников, которые даже не хотят стараться, и эти чужие мужские пальцы на её спине. Мирон бьет нервно по клавишам, и почти готов вывернуть себе парочку суставов, лишь бы не вмешиваться и продолжать молча работать. Дарья изнемогала в этих кривых неуклюжих руках, продолжая повторять заново одни и те же движения. Учительница вышла из класса, оставив их ненадолго практиковаться самостоятельно и оттачивать движения. Конечно же, все потеряли контроль и всякое желание стараться, все они вечно сбивались и возвращались на исходную, и Дарья почти физически ощущала растущее раздражение Мирона, которому приходилось каждый раз начинать композицию с начала. Периодически она бросала встревоженный взгляд в его сторону; наблюдала за его напряженной жилистой фигурой, за его венами на предплечьях, и за быстрыми виртуозными пальцами, которых хотелось коснуться. Она видела его напряженное выражение лица, как хмурятся его темные брови, и не могла разгадать причину его злости, которая отражалась на звучании нот: истеричные, стонущие, живые. Возможно, ему просто надоело играть одно и то же, тратить на это свое время? Ведь он совсем не смотрел в её сторону. Пальцы Ильи вновь опустились ниже положенного, возвращая её в реальность. Дарья глубоко вздыхает, закатывая глаза, не выдерживая. — Может прекратишь? Ты же это специально делаешь, я вижу, — раздражение рвется наружу, блестит в болотных глазах. — Если у тебя недостаток женского внимания, то поищи его в ком-нибудь другом. — Ожогова, ты слишком много на себя берешь, — хохотнул он ей в ответ, презрительно смотря сверху вниз. — Если бы я хотел сделать что-то специально, то моя рука уже давно была бы здесь… Немой вдох отвращения застревает меж позвонков, когда его чуть липкая ладонь опускается ниже поясницы, пальцы его впились в тонкую ткань юбки у самого бедра, грубо и властно. Она моментально отскакивает, слыша режущий по ушам смех одноклассника и еще нескольких парней. Глаза её вспыхнули ясным гневом, и не сказав ни слова в ответ, она бьет его с размаху ладонью по плечу. Слева послышался чей-то насмешливый свист. — А наша богема-то недотрога, — услышала она краем уха, даже не всматриваясь в лица. И пока она прокручивала в голове все возможные слова, по залу прокатывается громкий грязный аккорд, заставляя всех замолчать. Мирон, наблюдавший все это время за этой развязной сценой, и наблюдавший за её растерянным и беззащитным на секунду взглядом, больше не выдержал. Пальцы его бьют громко по клавишам, оставляя на них влажный след. Точка перелома. Он встает, с противным скрипом отодвигая табурет, и глаза его хищные устремлены на наглеца, который посмел распустить свои руки так публично, унизив её. Мирон в несколько рваных шагов подходит к ним, излучая от себя нервные импульсы, только дотронься — пробьет током насквозь. — Как же вы мне надоели, почему вы все такие бестолочи? — голос его звонкий и четкий проносится эхом по залу. — Не желаете даже на секунду включить свою голову и постараться хоть что-то сделать, топчетесь на месте уже сколько дней подряд, и никакого толку. Подходит так близко, стоя на расстоянии вытянутой руки, а она лишь роняет взгляд на его темные лакированные ботинки. Не зная как реагировать, и как смотреть в его лицо, словно это она виновата в его раздражении. — Ну а ты? — презрительно, почти выплевывая обращается он к школьнику. — Руки свои распустил вместо того, чтобы хотя бы попробовать напрячь свои мозги и отнестись серьезно, отнестись с уважением к своей партнерше. Девушку в танце нужно направлять, вести за собой, брать на себя ответственность, а не вести себя как выродок невоспитанный. А после этих слов она видит и чувствует, как он подходит к ней вплотную, возвышаясь над головой, почти закрывая собой ото всех. Он смотрит в неё пристально, и она выдерживает эти его вселенски тяжелые глаза перед тем, как над ухом её пронесется абсурдное: — Рита, будьте добры, сыграйте с середины, — кивает он ей, не отрывая глаз от Дарьи. Неадекватный, совершенно безрассудный порыв — его ладонь на её лопатках, и её дрожащие пальцы в его руке. Удивительно гармоничный синтез. Мирон притягивает, почти что вдавливает её грудную клетку в свою, до неприличного близко для учителя и ученицы. Но почему-то в этот миг, когда его сердце коснулось её сердца — она поняла, отчего оно раньше так болело, а теперь перестало. — Правая рука — вот здесь, — обращается он ко всем, сильнее надавливая чуть ниже её левой лопатки. — Левую руку вперед, ваши руки соединяются, это легкий, но четкий каркас, который не должен заваливаться. А дальше вы чувствуете друг друга, не подставляете. А дальше он делает длинный шаг вперед, и сердце её почти распадается на гранулы. Мирон ведет её уверенно, на грани плавности и резкости, и она подстраивается под его размашистый поставленный шаг, почти сплетаясь ногами. Он притягивает на повороте её ближе положенного так, что пряжка его ремня касается на мгновение её живота, холодит кожу сквозь тонкую майку через чур интимно, что даже почти болезненно. Электрически откровенно. Вырез её темной юбки слегка взлетает от инерции движений, красиво бьет по его таким же темным брюкам. Он не позволяет себе опустить глаза к её лицу, не позволяет узнать и увидеть эмоции на обычно флегматичном лице, но чувствует её нервное дыхание прямиком в шею, оно приятной теплой волной согревает кожу. Чувствует, как пальцы её тонкие впиваются в его плечо, сминая рубашку; а он под своими ощущает её разгоряченную кожу спины и линию позвонков, которые так изящно проступали у самой шеи. Мирон увлекся, продолжая вести её так неотступно, неослабно; а внутри неё что-то словно онемело от такой публичной близости, от того, как рука его оставляла на спине фантомный отпечаток, от его головокружительного свежего парфюма прямо в выемке шеи. Она позволила себе украдкой посмотреть на его сосредоточенное, практически безразличное лицо и взгляд вперед, позволила глазам засмотреться на его плотно сжатые губы, которые всегда будут так недосягаемы. Два сердца в этом пространстве лихорадочно бились в грудине, не думая ни о взглядах со всех сторон, ни о том, что кто скажет дальше, ни о том, что скажут они друг другу потом. Он просто позволил себе этот эгоистичный акт — вести в танце желанную женщину, говоря этим движением все невысказанное, заточенное позади губ. А затем она аккуратно спотыкается о его ноги, и он вновь не дает ей упасть, придерживая. Смотрит, проверяет в порядке ли она: разгореченная, голорукая, немного уставшая, безусловно красивая в этой живости. И не желая подставлять их обоих, отводит взгляд, так больше и не взглянув на неё. — Все поняли, все увидели, как это должно выглядеть? — обводит глазами каждого ученика, которые молча кивают, пораженные этим порывом и тем, что их препод по музыке такое вытворяет. Мирон невозмутимо возвращается к своему месту за роялем, которое ему торопливо уступает пораженная Рита, не говоря ни слова. Девчонка смотрит на его напускное безразличие на лице, и затем на незнакомую ей девушку, которую до этого она не замечала; видит, как она нервно заломила пальцы, поджав губы вернулась к партнеру. Все это выглядело почти безобидно и вполне естественно — небольшой урок практики, так обычно и происходит, но в танце ведь всегда есть доля личного, латентного. Она, и, возможно, остальные тоже почувствовали подозрительную отдачу мужчины, который за все годы не позволял себе подобного, как бы его ни выбешивали ученики. Дарья, все еще пораженная и до ужаса смущенная подходит ближе к Илье, желая забыть обо всем, что было минуту назад; желая, чтобы никто не акцентировал на этом внимания, не обсуждал, не говорил ей ничего. Она смотрит в лицо одноклассника, замечая на нем ухмылку, прекрасно зная заранее, что она обозначает. — Слушай, ну ты хоть в следующий раз предупреждай что у вас с этим чертом мутки, а то я не хочу помереть от его рук, — он кивает головой в сторону Мирона, и рядом стоящие парни усмехаются ему поддерживающе. — А ты хоть иногда башку включай, перед тем как сказать что-то, — огрызнулась, защищаясь она, слишком резко и дергано для той, кому все равно. И пусть этот танец длившийся всего минуту отозвался в ней нежными нотами, разлился горячей патокой, подарил ей что-то очень важное… Несмотря на все это, в ней поднималась неконтролируемая злость на Мирона: на его импульсивную выходку, на это всеобщее проявление внимания к ним. Разве имел он право так поступать с ней, зная, с какими людьми она учится? Разве имел право рождать повод для сплетен, которые извратят её чистые чувства в грязь? Ему, может, и плевать. А ей доучиваться в этом каждый день еще больше месяца. — Ты бы ротик лишний раз не открывала больше, а то компромат весомый, знаешь ли, — вклинился в разговор ненавистный ей Эльдар. Тот, от которого Мирон всегда за неё старался вступиться. Конечно, пусть и не только за неё. — Может пойдешь и ему об этом скажешь еще? Или только со мной такой смелый? — вызывающе она посмотрела в его темную радужку глаз, вскипая, нервы сдавали за день. Но он не успел ничего ей ответить, прерванный голосом педагога по танцу. Её не было всего несколько минут, но атмосфера в зале теперь стояла тяжелая, душная. Она всмотрелась в уставшие лица, и сжалившись, отпустила всех домой, попросив задержаться только Мирона и Риту. Как же она надеялась, что играть останется именно десятиклассница, еще одной подобной репетиции и выступления с ним она просто не перенесет. Подхватив сумку с пола, Дарья прошла мимо него нервно, движения её были рассеяны. Она ощутила, как его глаза протаранивают её спину, которой он касался, и не удосуживая мужчину ответом, просто уходит. *** Нина пришла к школе раньше назначенного времени, ведь обычно всегда везде опаздывала, но сегодня ей хотелось прийти вовремя. Словно она что-то знала, почувствовала заранее, а потом она остановилась посреди дороги тревожная, отходя в тень дерева. В этом тихом благоговейном вечере она увидела стоящие две фигуры на пустой территории школы. Он томно курил, а она стояла скрестив на груди руки, переступая с ноги на ногу. Силуэт своей дочери она всегда узнала бы мгновенно, и пусть лица Дарьи не было видно, женщина знала, что это она. Нина вгляделась повнимательнее в волевой, даже благородный профиль мужчины, узнавая в нем те черты, которые видела на бумаге. Безусловно, именно его рисовала Даша, именно им любовалась украдкой, проводила эмоциональные графитовые линии. Высокий и строгий он стоял чуть поодаль от неё, но Нина замечала, как он сказал ей что-то, как уголок его губ дрогнул. Замечала, как Даша смотрит в сторону, делая вид, что ей безразлично, и как в следующие же секунды косо скользит по нему взглядом. В её слишком явной отрешенности она видела такую юную, и на самом деле плохо скрываемую робость. Она словно подглядывала что-то запретное, то, что не должна была видеть. Или, может, наоборот должна? Школьное собрание вдруг потеряло смысл в сравнении с тем, что видели её глаза сейчас. Разве есть ей теперь дело до выпускных ленточек, до ненужного банкета, когда она видит, как взрослый мужчина стоит сейчас рядом с её дочерью и так проникновенно глядит на неё? Он сорвал для неё веточку черемухи, и внутри Нины что-то застывает, обрывается. Мысли орбитой вращаются, одна хуже другой. он разобьет ей сердце он принуждает её давит пудрит мозги сделает ей больно что же что между ними? почему именно он почему он позволяет себе отвечать ей на это Она могла понять Дашу, это было даже нормально — влюбляться в таком прекрасном возрасте, испытывать влечение к людям старше. Но отвечать взаимностью еще вчерашнему ребенку — этого она понять не могла, не могла принять возможность этого, даже допустить мысли. В этот момент ей так хотелось прервать их диалог, вклиниться, обрушить свою тираду на него, но Даша уже приняла из его рук душистую веточку и направлялась к школе. Он постоял еще несколько минут, убрав руки в карман брюк, и просто глупо смотрел в сиреневое небо. Он действительно был притягательным мужчиной, было в этой смеси мрачного, отталкивающего и красивых черт лица нечто манящее. Женщина понимала как легко девушкам повестись на подобное, не заглядывая в будущее, ведь сама была молодой, влюбчивой когда-то. Такие мужчины всегда пользуются этим, осознают свою авторитетность.  Нина заметила, что все это время стояла тихо и неподвижно, пока и он не скрылся за дверьми здания. Упустила момент, упустила возможность хотя бы узнать как зовут этого человека. Но так же она уже приняла для себя решение, что во что бы то ни стало узнает о нем больше, а затем найдет его и постарается решить этот вопрос мирно; а если он вдруг не захочет, не поймёт её как мать, то она обязательно примет меры.