«Куда ведут дороги»

Дальнейшее развивалось с лаконичной, пугающей быстротой. Ланда не стал лгать. Лгать Штиглицу было делом опасным, бесполезным и чревато немедленными, болезненными последствиями. К тому же, в данной ситуации их интересы странным образом совпадали. — Я… не знаю точного местоположения, — выдохнул он сквозь чужие пальцы, все еще прижимающие ему рот. Голос его звучал приглушенно, но ясно. — Но я знаю, где искать указания. У меня есть досье. В Цюрихе. В нем — его связи, безопасные квартиры, алгоритмы перемещений. Он параноик. Но у него есть шаблоны. Штиглиц не ответил, просто смотрел на Ганса своими ничего не выражающими глазами. Его колено давило уже на грудную клетку Ланде, а глаза сканировали лицо полковника, словно считывая микродвижения мышц, частоту моргания, биение пульса. Он искал любые признаки лжи. — Почему досье у тебя? — спросил он, а в его монотонном голосе появился легкий, леденящий душу интерес. — Страховка, — честно ответил Ланда, чувствуя, как холод земли просачивается сквозь мундир в спину. — Он… коллекционирует компромат. Я решил собрать свой на него. На случай, если он решит, что я знаю слишком много. Как видите, мое предчувствие меня не обмануло. Штиглиц медленно кивнул, как будто этот циничный прагматизм был единственной валютой, которую он понимал и уважал. — Цюрих далеко. У тебя нет времени. — прозвучало не как вопрос, а как приговор. — Рейн, — вдруг выпалил Ланда, ухватившись за последнюю соломинку. — Лейтенант Альдо Рейн. Он здесь, на ферме. Он знает. Он хочет Хельстрома для вас. Для вашей… мести. Он пошел на сделку со мной, чтобы получить досье. У него есть люди, машины. Он может доставить нас в Швейцарию. Быстрее, чем любое гестапо Хельстрома успеет среагировать. Произнеся это, Ланда осознал всю сюрреалистичность картины: он, оберст СС, лёжа под нападавшим, предлагает обиженному на жизнь и лично на Хеллстрома, немецкому диверсанту, своему личному кошмару, объединиться с другим американским лейтенантом, чтобы выследить нацистского палача. Это абсурд.. Но война давно свела на нет все понятия о нормальности. Штиглиц задумался. Казалось, прошла целая вечность, перед тем как он так же внезапно, как и напал, отпустил Ланду, отступил на шаг и встал в полный рост. Он не был огромен, возможно даже чуть ниже Ганса, но шире в плечах. Его темный силуэт на фоне чуть светлеющего неба дал полковнику пару секунд перед тем как снова гаркнул. — Встань, — приказал он. Ланда тихо кашлянул, с трудом поднялся, одной рукой прижимая бок. Он чувствовал себя разбитым, униженным, но живым и снова полезным. — Если это ловушка, — шипя сказал Штиглиц, в его голосе вдруг прозвучало что-то кроме безразличной пустоты, — я убью тебя медленно. Не так, как их. Медленнее. Понял? Ланда кивнул, он действительно понял. Это был единственный язык, на котором с Штиглицем можно было договориться. — Тогда веди, — Штиглиц сделал жест в сторону фермы. — К Рейну. Но помни: я всегда буду сзади. За тобой. Попробуешь предупредить его о чем-то — умрешь первым. Попробуешь сбежать — умрешь вторым. После него. Он растворился в темноте кустов так же бесшумно, как и появился, но Ланда догадывался — он там. Хьюго произнес это с такой зловещей интонацией, будто всегда теперь будет там, сзади. Ганс выпрямил складки на мундире и сгреб с земли фуражку, Ланда, оберст элитных войск СС, сделал первый шаг обратно к ферме. Они добирались до фермы в гнетущем, едва ли не тактильном молчании. Ланда шел впереди, стараясь держаться около деревьев и изгородей, но его промокший, грязный мундир и неуверенная походка выдавали в нем не охотника, а подранка в форме. За ним, на расстоянии пяти-семи шагов, бесшумно двигался Штиглиц. Ланда не слышал ни шагов, ни дыхания, но чувствовал его присутствие на спине, как прицел снайперской винтовки. Напряжение было невыносимым. Ланда, чей ум всегда искал лазейки, преимущества, углы для маневра, понимал, что сейчас он — просто живой компас, ведущий к Рейну. И солгавший об их отношениях Штиглиц превращал эту ситуацию в минное поле. Ланда не знал, насколько Рейн доверяет Хьюго, и наоборот. Одно неверное движение, одно неверно истолкованное слово — и его швырнут обратно в грязь, на этот раз уже насовсем. Чтобы разрядить леденящую душу тишину или просто чтобы услышать хоть какой-то звук, кроме собственного тяжелого дыхания, Ланда, превозмогая боль, бросил через плечо фразу. Он старался, чтобы она звучала легко, по-дружески, но от усталости и нервного перенапряжения получилось цинично и двусмысленно. — Знаете, герр Штиглиц, при всей… специфичности нашей прогулки, не могу не отметить вашу феноменальную хватку. Должно быть, в гестапо вас ценили не только за стойкость, но и за… исполнительскую технику. Наверняка оставляли яркие впечатления у клиентов. Он конечно имел в виду его навыки как оперативника, его эффективность. Но в контексте их прошлого — контексте пыток, которые Штиглиц претерпел в застенках Хельстрома, — фраза прозвучала чудовищно. Она могла быть воспринята как намек на то, что он, Ланда, знает о тех «методах», и, что хуже, как похабная шутка над самими пытками. Ланда понял это в ту же секунду, как слова слетели с его языка. Но было поздно. Тишина позади него стала иной, из напряженной она превратилась в мертвую. Не было слышно даже ночных звуков, Затем Ланда почувствовал, как воздух рядом с ним сдвинулся. Он не успел даже обернуться. Сильная, как тиски, рука обхватила его горло сбоку, не перекрывая дыхание полностью, но сдавливая так, что в глазах поплыли темные пятна. Штиглиц оказался рядом, его лицо, искаженное не яростью, а чем-то гораздо более страшным — ледяной, абсолютной бесчеловечностью, было в сантиметрах от его лица. — Повтори, — прошипел Штиглиц. Его голос был тише шелеста молодых листьев. — Повтори свою остроумную шутку. Я хочу ее запомнить. Чтобы потом, когда ты будешь выть от боли, я мог ее тебе напомнить. Ланда попытался кашлянуть, сделать глоток воздуха. Он поднял руки в жесте, который должен был означать «сдаюсь», «ошибка». — Я… — он выдавил сипящий звук. — Не… так… Я говорил о… о навыках… не о том… Глупая оговорка… Штиглиц не ослаблял хватку еще несколько секунд, впиваясь в него пустым взглядом. Казалось, он решал, стоит ли тратить время или лучше просто свернуть ему шею здесь и сейчас. Потом он резко отпустил. Ланда судорожно глотнул воздуха. — Следующая шутка, — сказал Штиглиц, отступая назад, но его голос теперь навсегда сохранил этот ледяной оттенок смертельной угрозы, — будет твоей последней. Идем. Ланда выпрямился, дрожа от унижения и боли. Он на секунду задумался о побеге, но мысль о том, что этот отморозок пойдет за ним по пятам до скончания веков (или до конца его очень короткой жизни), заставила его быстро отбросить эту идею. Они снова двинулись к ферме. Ланда окончательно осознал, что Хьюго Штиглиц — это не просто союзник Рейна. Это самостоятельная сила природы, стихия возмездия, с которой нельзя шутить, которую нельзя обмануть и которой можно лишь попытаться управлять, как пытаются управлять ураганом, — с колен, в молитве и в полном осознании собственной ничтожности. И когда огни фермы, теперь окруженной подоспевшими машинами «Ублюдков», показались впереди, Ланда почувствовал не облегчение, а новую, более глубокую тревогу. Теперь ему предстояло объясняться перед Рейном, зная, что за его спиной стоит тот, кто только что доказал, что их «союз» держится исключительно на насилии.