«Куда ведут дороги»

Ганс лежал на столе, всем телом ощущая жгучую пульсацию в боку, которую самогон превратил из тупой боли в ослепительно-белый костер. Слезы стояли в его глазах не столько от физических страданий, сколько от унизительности всего этого: его, оберста S.D, прижали к грязному кухонному столу и залили рану деревенской сивухой. Цивилизация, иерархия, его безупречный имидж — все это растворилось в едком запахе недоспирта и пота. Он перевел обиженный взгляд на Рейна, который с деловитой безжалостностью закручивал вокруг его торса импровизированную повязку из разорванной простыни. В глазах Ланды конечно не было страха, там горела смесь ярости, глубочайшего оскорбления и как ни странно.. любопытства. Он с интересом изучал Рейна. Когда Альдо закончил и отступил, Ланда с очевидным усилием медленно приподнялся на локтях. Он был бледен, как мел, но уголки его губ дрожали, пытаясь сложиться в нечто, отдаленно напоминающее улыбку. Голос, когда он заговорил, звучал хрипло, с придыханием, в нем явственно звенела игривая, но нервная нота, которую он умел извлекать даже из глубин унижения. – Лейтенант… – произнес они сразу сделал паузу, чтобы перевести дыхание. – Признаю, ваши методы… убедительны. Однако, должен заметить… с такими вот «ласками», – он с легкой гримасой кивнул на свой перевязанный бок, – я рискую не доехать даже до Лиона. Я превращусь в бледную, бьющуюся в конвульсиях помеху, что вряд ли произведет должное впечатление на банкира из S.D. Вам нужен живой проводник, а не полумертвый мешок с костями, который воняет самогоном. Он попытался сесть, Ютивич машинально протянул руку помочь, но Ланда ее отстранил с видом оскорбленного аристократа. – Мне потребуется, – продолжал он, уже более собранно, – что бы вы не просто довезли. Мне потребуется произвести впечатление. А для этого нужны не только документы и мундир. Нужна хотя бы видимость… презентабельности. И определенный уровень болевого порога, который вы только что основательно понизили. Рейн нехотя слушал, его ухмылка не исчезла, но в глазах появилось раздумье. Ланда, как всегда, бил не в лоб, а в болевую точку его прагматизма. Мертвый или беспомощный Ганс Ланда был бесполезен. А им был нужен именно тот штандартенфюрер, который мог сыграть роль высокопоставленного инспектора. – Так что же ты предлагаешь, Ганс? – спросил Рейн, все еще с сарказмом, но уже без прежней ярости. – Может, тебе еще ванну с лепестками роз подготовить? – О, нет, – парировал Ланда, все же спускаясь со стола на дрожащие ноги. Он поправил мундир, стараясь выглядеть как можно менее потрепанно. – Просто… минимальную передышку. И кое-что из аптечки, которую, я уверен, вы захватили. Морфий, к примеру. Не для удовольствия, – поспешил он добавить, так как увидел вспышку подозрения в глазах Рейна, – а для того, чтобы я мог ходить, говорить и улыбаться, не закатывая глаза от боли каждые пять минут. Это в ваших же интересах, как вас там... ах, да «Апач». Вы же хотите добраться до Хельстрома, а не тащить за собой стонущий груз? Он снова улыбнулся, на сей раз более уверенно. Ланда вновь был в своей стихии — вел переговоры, находил некий леверидж, играл на интересах противника. Даже унизительная боль стала разменной монетой. Рейн посмотрел на Доновитца. Тот пожал здоровым плечом. — Морфий есть. Взял с одной из машин. Но немного. — Хорошо, — вздохнул Рейн, он уже принял решение. Альдо шагнул к Ланде и ткнул его пальцем, прямо над раной, заставив того вздрогнуть. — Получишь свою дозу. Ровно столько, чтобы не орал. Но запомни: если ты хоть раз вздумаешь вести себя как придурок, или попытаешься сбежать под кайфом… я не стану тебя убивать. Я просто отниму морфий. И надолго оставлю тебя наедине с этой болью. Понял? Ланда кивнул, его игривость на секунду сменилась серьёзностью. Он прекрасно понял. Морфий был не милостью, скорее новым поводком. — Совершенно ясно, лейтенант, – сказал он тихо. – Теперь, если позволите… я бы присел. И, возможно, выпил воды. Самогона не нужно, я после вашего лечения на него не претендую. Рейн мотнул головой в сторону Ютивича. Тот, после секундного замешательства, ибо наливать воды нацисту казалось подозрительно гостеприимственным жестом, нашел относительно целую кружку, сполоснул ее и зачерпнул из ведра. Ланда принял ее дрожащими руками, выпил медленно, с закрытыми глазами, будто это был редкий эликсир, а не простая колодезная вода. Казалось, даже этот глоток принес ему некоторое облегчение и возвращение к базовому человеческому состоянию. Потом подошёл Доновитц с походной аптечкой. Он достал шприц и маленькую ампулу с прозрачной жидкостью. Ланда наблюдал за этим с болезненной смесью надежды и опасения. — Доза для лошади, что ли? — проворчал Доновитц, оценивая объем. —Давай как есть, — сказал Рейн, не глядя. — Чтобы хватило надолго. Доновитц пожал плечами, набрал полный шприц и, не церемонясь, вогнал иглу Ланде в бедро, сквозь ткань брюк. Тот лишь сжал губы, но не вздрогнул — после самогона укол казался сущей ерундой. Эффект наступил не сразу. Сначала Ланда просто закрыл глаза, глубоко и ровно дыша. Потом его напряженные плечи начали медленно опускаться. Морщины боли на лбу разгладились. Через пару минут выражение его лица стало странным — не сонным, а блаженно-отрешенным. Его тело обмякло на стуле, голова запрокинулась назад, а на губах застыла легкая, безмятежная улыбка. — Ну вот, — пробормотал Ютивич. — Уснул. — Не уснул, — поправил его Доновитц, опытным взглядом оценивая состояние «пациента». — Его просто на другой берег отнесло. Доза и правда крепковата. Рейн, закончивший проверку оружия, подошел к Ланде. Им нужно было скоро двигаться, а их главный «проводник» витал в облаках. Он тряхнул его за плечо. — Эй, проснись. Пора в путь. Ланда медленно открыл глаза. Рейн на мгновение отпрянул. Взгляд Ланды был мутным, не фокусирующимся, но улыбка на его лице… Она была поразительной. Широкая, теплая, абсолютно искренняя и до жути неестественная. Это была не та изысканная усмешка, к которой привык Рейн. Это была улыбка ребенка, увидевшего что-то бесконечно доброе и прекрасное. Она освещала его бледное, осунувшееся лицо каким-то внутренним, нездешним светом. — Альдо… — прошептал Ланда томным, певучим голосом, полным нежности. — Мой дорогой Альдо… Какие у тебя… замечательные глаза. Серьезные, глубокие… как лесные озера… Рейн почувствовал, как к его горлу подкатывает тошнота. Это было в тысячу раз противнее, чем любой поток матерных ругательств или высокомерных тирад. Это было искренне, от этого — ужасно омерзительно. — Заткнись, — резко оборвал он, но Ланда, казалось, не услышал. — Ты такой… сильный, — продолжал Ланда, его взгляд блуждал где-то за плечом Рейна. — Ты держишь весь этот ужас… на своих плечах. Такой тяжелый крест… Но ты несешь его. Благородно… «Благородно». От этого слова у Рейна свело желудок. Он, великий мститель, который только что специально пытал его самогоном, который мечтал содрать с него скальп в глазах обдолбанного морфием нациста выглядел благородным страдальцем. — Донни! — рявкнул Рейн, отворачиваясь. — Выруби его чем-нибудь, но чтобы он пришел в себя! Я не могу на это смотреть! — Похоже, только время поможет, шеф, — ответил Доновитц, едва сдерживая смех. — Через пару часов очухается. Рейн выругался и отошёл прочь, стараясь не смотреть на Ланду, который теперь, улыбаясь в пространство, тихонько напевал какую-то венскую песенку. Это зрелище было более разрушительным для образа хитроумного и опасного полковника, чем все предыдущие унижения вместе взятые. Оно стирало его как угрозу, превращало в жалкий, обдолбанный комок. Как ни парадоксально, но это вызывало у Рейна не жалость, а новую волну ярости — ярости от того, что он лишился удобного, понятного объекта ненависти, увидел его в таком… уязвимом и отвратительном состоянии.