«Куда ведут дороги»

Блаженное бормотание Ланды постепенно стихло, сменившись глубоким, ровным дыханием. Его голова окончательно склонилась на грудь, а та самая сладостная улыбка смягчилась до выражения безмятежного, почти невинного сна. Под воздействием морфия он отплыл в самые спокойные воды бессознательного, оставив хаос и боль где-то далеко позади. Альдо Рейн наблюдал за этим, и его ярость, вместо того чтобы утихнуть, закипала с новой силой. Он нетерпеливо постукивал ногой, чувствуя, как адреналин и бессилие смешиваются в токсичный коктейль. Все шло не по плану. План предполагал пленного — злого, изворотливого, опасного, но трезвого и мотивированного страхом смерти. Не этого… этого спящего ангела с грязным мундиром. Особенно если учесть то, что Люцифер тоже ангел. — Надо его разбудить.. — проворчал он себе под нос, но Доновитц только отрицательно покачал головой. — Сильно тряхнешь — сердце может встать. Доза знатная. Пусть отходит сам. Рейн отвернулся, его гнев был безвыходным, направленным внутрь — на себя за то, что согласился на морфий, на Доновитца за большую дозу, понемногу на весь мир. Он шагал по кухне, а каждый его шаг отдавался гулко, как удар большого молота. Его лицо было искажено не просто злостью, а чем-то более монументальным — холодной, неумолимой яростью, лишенной выхода. И именно этот образ — Рейна, мечущегося в бессильной ярости на фоне идиллической картины спящего Ланды — застрял в подкорке сознания Ганса, даже сквозь морфийный туман. Сон был неглубоким, на самом краю сознания, и в него прорывались обрывки реальности. Ему снилось… нет, не сон. Смутное, но яркое видение. Он видел не кухню, а мраморные залы и колоннады. И перед ним стояла не Альдо Рейн, а Афина Паллада. Богиня мудрости и справедливой войны. Ее лицо было прекрасно и ужасно, как изваяние из холодного мрамора, а в глазах горел не человеческий гнев, а гнев беспристрастный и разрушительный. Ее доспехи звенели не от движения, а от самого напора этой ярости. Она не кричала, лишь смотрела. В этом взгляде был приговор всему тщетному, лживому, несовершенному миру смертных. Образ гнева богини — наилучшим образом ложился на фигуру Рейна. Непостижимым этим ликом Ланда, в своем опьяненном состоянии, уловил суть: ярость Рейна была не бытовой, не животной. Она была попросту принципиальной. Как у античного божества, оскверненного людской низостью. Рейн ненавидел не просто его, Ланду. Он ненавидел то, что он олицетворял: изощренное зло, прикрытое культурой, карьеру, построенную на крови, систему, которая превратила убийство в бюрократию. Эта ненависть была огромной, холодной и… даже возвышенной в своем абсолютном неприятии. Уголки губ спящего Ланды дрогнули в чем-то более сложном, чем улыбка — в признании, в странном эстетическом восхищении. Сквозь морок ему открылась удивительная истина: его мучитель был не просто грубым солдатом. Он был фанатиком своей правды, жрецом культа возмездия, и его гнев был столь же безличным и страшным, как у древней богини. «Как странно…» — промелькнула мысль в затуманенном сознании. «Он… как Афина. Рушит мои Трои не потому, что я лично ему нагрубил… а потому что я — олицетворение троянского коварства в его глазах. Какая… неожиданная лесть». Рейн, благо не видя этих внутренних процессов, видя только неподвижное тело, не выдержал. Он резко шагнул к Ланде и схватил его за плечи, намереваясь все же растрясти. — Проснись, ты, дрянь! Но в этот момент Ланда открыл глаза. И взгляд его был уже не мутным и не нежным. Он был настолько глубоким, и насколько задумчивым.. Морфий отступил на шаг, почтенно уступил место странному озарению. Он смотрел прямо на разгневанное лицо Рейна и произнес хрипло, но четко: — Du zürnst wie Pallas Athene… [Ты гневаешься, как Паллада Афина…] Рейн замер, его ярость наткнулась на полную неожиданность. Он не понял немецких слов, но тон, отсутствие страха и эта непонятная отсылка выбили его из колеи. — Что? Что ты сказал? Ланда медленно, с трудом, но сам поднялся с помощью стула. Его тело слушалось плохо, но в глазах горел странный огонь. — Ничего, лейтенант, — перешёл он на английский, его голос был слабым, но собранным. — Просто... Вы не хотите меня убить. Вы хотите стереть то, что я представляю. Это… честно. Уважительно, в своем роде. Он сделал шаг, пошатнулся, но удержался, опершись о стол. — Теперь… о банкире в Лионе. Пока этот благородный гнев… — он кивнул на Рейна, — …не превратил меня в пятно на полу, нам стоит двигаться. Я, кажется, достаточно пришел в себя, чтобы вернуться к вам. При условии, конечно, что вы не станете снова… прибегать к помощи богини мести столь прямым образом. Но в глубине его пронзительных глаз еще оставался отблеск того морфийно-мифологического озарения: он видел в Рейне не просто врага, а силу, дуэль с которой стала для него не только борьбой за выживание, но и каким-то извращенно-интеллектуальным вызовом. Пока Ланда приходил в себя под влиянием морфия и мифологических аналогий, а Рейн пытался обуздать свой гнев, похожий на стихийное бедствие, в углу кухни, явно выделяясь на фоне белого тюля, стоял Хьюго Штиглиц. Он не участвовал в суете. Не помогал грузить вещи в грузовик, не проверял оружие — это делали другие. Он просто стоял и смотрел. Его взгляд, тяжелый и неподвижный, как глыба льда, медленно скользил по комнате, задерживаясь на каждом человеке. Его взор напоминал взгляд раненого волка, который загнан в угол, истек кровью, но в нем осталась только одна концентрированная функция: загрызть того, кто это сделал. Вся его огромная, некогда мощная фигура была теперь напряжена не для действия, а для терпения. Каждую секунду этого ожидания он прожигал изнутри себя, сжигал остатки чего-то человеческого, чтобы осталась только чистая, безотходная печь мести. Если бы Дитер Хельстром увидел этот взгляд, он бы фыркнул и назвал его «обиженной и неблагодарной сукой». Потому что Дитер не понимал и не пытался понять разницы. Для него человеческие боль, страх, унижение – были лишь сладкими фруктами, чьих соком по мнению Хельстрома, был грех не упиться. Той странной, извращенной «заботы» и псевдо-внимания, которыми он окутывал своих «любимчиков» в начале, хватало ровно на то, чтобы сломать их чуть иначе, чуть изощреннее. Штиглиц когда-то, в самом начале, в темноте отчаяния, возможно, цеплялся за эти крохи ложного тепла, как за соломинку. Пока не понял, что соломинка привязана к камню, который тащит его на дно. Те тринадцать офицеров гестапо, которых он задушил в ту ночь, были статистами, которые аплодировали мастеру. Их смерть была актом очищения, стиранием свидетелей, но какое же она принесла облегчения. Да, сам Хельстром избежал кары, так как уехал в командировку, а вернулся героем, повысившим «эффективность работы» с заключенными. Его карьера росла. Его методы одобряли. А Хьюго Штиглиц носил в себе на себе следы его творчества. Каждый сломанный палец, каждый ожог, каждый шрам, каждый вывернутый сустав и каждое унизительное слово были авторской подписью майора гестапо. И вот теперь он стоял здесь, в фермерской кухне, в обществе людей, которых едва терпел в последнее время. Потому что они обещали путь к Дитеру. Его взгляд остановился на Ланде, который, опираясь на стол, очень пытался казаться собранным. Штиглиц видел слабость, боль, морфийную дурь и странный, острый ум, который работал даже в полубреду. Это не вызывало в нем ничего. Ланда был полезным, хитрым, отвратительным средством. Потом взгляд перешёл на Рейна. Тот отдавал приказы, его лицо все еще было искажено яростью, но уже направленной в русло действий. Штиглиц уважал Рейна. Тот был прямым, его ненависть была простой и ясной. В нем не было изощренной жестокости Дитера, которая маскировалась под интеллект и «высокие цели». Но ни к кому из них у Штиглица не было ничего, кроме утилитарной оценки. Его человеческие связи были сожжены в подвалах Гестапо. Осталось только одно — путь к Дитеру. И все, кто стоял на этом пути, будь то союзники или враги, были для него просто препятствиями или транспортными средствами. Он сделал едва заметное движение — разжал и снова сжал кулак. Руки, которые душили тринадцать человек, должны были оставаться в силе для одного, главного. Все остальное было неважно. Когда Рейн, закончил распоряжения, он обернулся к нему, Штиглиц встретил его взгляд и медленно, тяжело кивнул. Всего один раз, а это означало: «Я готов. Везите». Он не сказал ни слова. Он просто повернулся и вышел во двор, к грузовику, чтобы занять свое место. Место пассажира, которому не интересен путь вовсе, которому важен только пункт назначения. И человек, который ждал его там. Человек, который скоро узнает, что взгляд «обиженной суки» — это последнее, что он увидит в этой жизни, перед тем как эта «сука» вцепится ему в горло и не разожмет челюстей, даже когда собственное сердце перестанет биться.