«Куда ведут дороги»

Грузовик с немецкими опознавательными знаками стоял готовый к отъезду. На стол в кухне были вывалены «трофеи» — несколько мундиров полевой жандармерии, она же «Feldgendarmerie», которые Штиглиц предусмотрительно собрал после прошлых стычек. Они были в разной степени сохранности, но в целом сойдут для проверки на блокпостах. Началось мучительное переодевание... Смитсон Ютивич, натянул на себя мундир, который висел на нем, как на вешалке, выглядел он не как грозный жандарм, а как перепуганный подросток, стащивший форму у старшего брата. Его глаза были круглы от плохо скрываемого ужаса, а движения — слишком скованными. Донни Доновитц в своей форме выглядел лучше — она даже облегала его крепкие плечи. Его впринципе можно было выдать за средиземноморца, так как он был счастливым обладателем густых черных бровей и волос, но выражение вечного скепсиса кричали о его происхождении за версту. Он выглядел как сицилиец, нарядившийся на карнавал, и сам, кажется, это понимал, покручивая в руках немецкую каску с нескрываемым презрением. Остальные «Ублюдки» были не лучше: кто-то был слишком широк в кости, кто-то, наоборот, тощ, у кого-то слишком заметна славянская или еврейская черта лица. Они были собранием всех тех, кого Третий Рейх презирал и уничтожал, и теперь они пытались примерить на себя его униформу. Получалось жутко. И лишь Хьюго Штиглиц был безупречен. Он молча надел мундир, поправил воротник, прицепил к петлице знак жандармерии. Форма сидела на его мощной, атлетической фигуре как влитая. Его резкие черты лица, холодные глаза и абсолютно естественная, лишенная суеты манера держаться превращали его в идеального образца северогерманского военного. Он даже не играл роль — он просто был немцем. От этого контраста остальные выглядели еще более неубедительно. Ганс Ланда, уже более-менее пришедший в себя после морфия... хотя легкая дурманящая дымка еще витала в его сознании, наблюдал за этим зрелищем, прислонившись к косяку щекой. Сначала его брови поползли вверх. Потом он прикрыл глаза, как бы молясь о терпении. После он тяжело вздохнул, этот звук был полон такого глубокого профессионального отчаяния, что даже Рейн обернулся. – Лейтенант Рейн… – начал Ланда голосом, в котором смешались вселенская усталость и неописуемое отчаяние. – Скажите, а у вас… прямо точно нет итальянской формы? Совсем? Любой, даже самой поношенной? Просто, видите ли, – он жестом очертил всю «колоритную компанию», – их, с их яркой индивидуальностью, было бы легче выдать за клуб почитателей Муссолини, устроивший военно-историческую реконструкцию. Чем за немцев. Уже только эти двое, – он кивнул на Доновитца и Ульмера, – своей… харизмой вытянут на себе все подозрения. Но вы, лейтенант… – Ланда посмотрел прямо на Альдо, который как раз застегивал чужой мундир, сидевший даже на нем чуть мешковато. – Я вас попрошу, вы, пожалуйста, молчите. Вообще, по возможности. Рейн, уже и так раздраженный нелепостью своего вида, взорвался. – Ланда, я знаю итальянский! Я на нем говорю! Какого черта я должен молчать?! Тебя, что, мой голос бесит?! – Нисколько, уверяю вас, – поспешил успокоить его Ланда, поднимая руки в изящном жесте. – Будь я девушкой, я бы, наверное, отдался вам исключительно за ваш… бархатный баритон. Он действительно прекрасен. Но понимаете ли, в нем есть один маленький нюанс… акцент. Это, конечно, очаровательно и добавляет шарма, но он нас выдаст на первом же серьезном КПП. Ваш итальянский звучит так, будто его учили в аппалачских горах у человека, который слышал речь итальянца только по радио. Это героически, но не убедительно. Пока Рейн переваривал этот вербальный удар, переложенный в шелковую обертку с атласной лентой комплимента, взгляд Ланды скользнул по Доновитцу, который пытался придать себе высокомерный вид. Ганс задержал на нем взгляд чуть дольше, с легким, профессиональным интересом. – А вот ваш товарищ, – продолжил он, – настоящий жгучий брюнет. С такими данными ему бы в разведку… или в кино. Редкий пример того, как грубая физическая сила сочетается с внешней... притягательностью. Природа иногда позволяет себе подобные излишества. А ведь знаете.. в Италии таких мужчин называли "bella bestia". Термин, разумеется, исключительно эстетический. Он произнес это с эстетической оценкой, но так что Доновитц нахмурился, не зная, оскорбляться или нет, его знания итальянского нашептали только частичный перевод, он знал что "bella" – красивая/красивый. Но Рейн истолковал это иначе. Его глаза сузились, а рука инстинктивно потянулась к тому месту на поясе, где обычно висел нож. – Ты на что это намекаешь? – его голос стал тише и опаснее. – Глаза-то куда зырят? Ланда, уже понимая, что задел какую-то невидимую, но очень чувствительную струну, мгновенно отступил. – Ни на что, лейтенант! Чисто профессиональное наблюдение антрополога. Никакого подтекста, просто констатация факта, что мы все здесь… очень разные. И нам предстоит изображать однородную массу... что будет непросто. Он перевел дух, собираясь с мыслями. – Итак, план «Б» состоит из того что мы молчим, киваем, сурово хмуримся. Все вопросы — через меня или, в крайнем случае, через герра Штиглица, который, как я вижу, родился в этой форме. Ланда резко отвернулся, уворачиваясь от полетевшего в него яблока от Штиглица. Он вновь повернулся к Рейну. – Вы, лейтенант, — начальник, который слишком важен, чтобы разговаривать с мелкими сошками. У вас болит голова от их тупости. Это, кстати, будет недалеко от истины. Рейн, все еще хмурый от «комплимента» про акцент и ревнивого подозрения насчет своего сержанта, тем не менее, понимал правоту слов Ланды. Он молча кивнул, давая отмашку. Униформа была надета, карикатура на немецкий патруль готова к отправке. Теперь все зависело от того, насколько убедительно эта карикатура сможет проехать несколько сотен километров по вражеской территории, ведомая хитрым полковником и охраняемая молчаливыми мстителями.