«Куда ведут дороги»

Ланда еще раз медленно, с торжественным отчаянием, окинул взглядом переодевающуюся компанию. Ютивич стоял в итальянской фуражке с пером, сбившейся на затылок, выглядел он как мальчик-паж, забредший не в тот театр во время военных действий. Доновитц, в мундире берсальера, (который хоть и сидел на нем лучше немецкого) отчаянно жестикулировал, обсуждая что-то с совершенно равнодушным Смитсоном, это напоминало скорее сцену из оперетты, чем подготовку к секретной миссии. Лицо Ланды оставалось абсолютно непроницаемым в течение нескольких секунд. Потом его плечи задрожали, сначала едва заметно, потом все сильнее. Он отвернулся к стене, уткнувшись лицом в предплечье, которое опиралось о спинку стула. Со стороны могло показаться, что ему дурно или он плачет от боли. Но из-под его руки донесся странный, сдавленный звук — хриплый, неуклюжий смех, который он отчаянно пытался подавить. Его тело содрогалось от беззвучных конвульсий. Рейн, натягивающий в этот момент на себя единственную чистую итальянскую куртку (она оказалась ему маловата в плечах), увидел это. Его собственное раздражение уступило место мрачному любопытству. — Что там? — безрадостно процедил он. Ланда не смог ответить сразу. Он сделал несколько судорожных вдохов, пытаясь взять себя в руки и обернулся. Его глаза блестели от непролитых слез — но слезы были от нестерпимого, истерического веселья. Он вытер их тыльной стороной ладони, все еще давясь смехом. — Простите, лейтенант, — выдохнул он, голос сорвался на хрипоту. — Это… это просто… такое зрелище. Вы представляете, что подумает банкир, когда в его кабинет ворвется… этот карнавал? — Он махнул рукой в сторону Ютивича и Доновитца. — Я буду говорить на безупречном немецком о тайных операциях СД, а моя «охрана» будет выглядеть так, будто только что сошла со сцены театра «La Scala», где ставили «Трёх мушкетёров», но перепутали костюмерную... с оружейной. Он снова закашлялся от смеха и чуть прижал руку к ране. Рейн посмотрел на своих людей. Он тоже увидел это. Уголки его рта дрогнули против его воли, он лишь фыркнул. — Так что предлагаешь, гений? — спросил он, уже без прежней злобы. — На дворе ночь. Новых костюмов не найти. Или в бабкиных панталонах предлагаешь идти? Ланда успокоился, вздохнул и прикрыл глаза. Его профессиональный режим включился снова, хоть и с трещинами. — Нет, грабить старушку я не предлагаю. Два итальянских мундира, — заверил он. — Их хватит на двоих. — Его взгляд скользнул по Доновитцу и Рейну. — Вы двое… с некоторой натяжкой, но сойдете за горячих средиземноморских парней, особенно если будете больше молчать и хмуриться. — Потом он посмотрел на Смитсона и остальных. — А вот эти… эти господа… Он замолчал, ища выход. Взгляд его упал на груду старой, грязной, но разнообразной гражданской одежды в углу — то ли от прежних хозяев, то ли от каких-то беженцев. — …будут нашими «пленными». — Ланда выпрямился, идея озарила его. — Да! Мы — небольшая группа итальянских союзников, сопровождающая высокопоставленного офицера СД, то есть меня. И мы везем с собой нескольких… задержанных французских партизан или подозрительных лиц. Это объяснит их невоенный вид, нервозность и то, что они не говорят по-немецки. А господин Штиглиц, — он кивнул на мрачную фигуру в немецкой жандармской форме, — будет нашим «ответственным конвоиром» от немецких союзников. Это даже логично. Немцы не доверяют итальянцам доставку важных пленников. Рейн задумался, идея была дерзкой, но она решала сразу несколько проблем. Она объясняла разношерстность группы, снимала необходимость говорить и вести себя «по-немецки» с Ютивичем и другими, и добавляла правдоподобности — такие конвои действительно сновали по дорогам Франции. Он посмотрел на Штиглица. Тот, услышал свою роль и лишь медленно кивнул. Для него разницы не было — охранять Ланду как пленного или конвоировать «пленных» с Ландой в центре. Суть оставалась той же. — Ладно, — сдался Рейн, чувствуя, как его голова начинает болеть от всей этой театральной постановки. — Гражданское — на них. Пусть выглядят обшарпанно. И придумайте им легенды, кто они такие и за что схвачены. Очень желательно что бы быстро. Ланда, все де слез со стула и поправляя свой потрепанный, но все еще узнаваемый мундир оберста СД, вновь обрёл контроль. Его глаза блестели уже не от смеха, а от азарта режиссера, которому выдали самый странный в мире актерский состав, но дали шанс поставить шедевр. — Прекрасно, — сказал он довольно.— Теперь, господа, уделите мне пять минут. Я расскажу вам, кто вы такие, откуда и почему вам следует дрожать от страха в моем присутствии. И помните — ни слова по-английски. Ланда с видом павлина обходил свою странную группу. Доновитц в элитной форме берсальерского снайпера — суров, брутален, смотрится внушительно, хоть и слишком «горячо» для северной Европы. Рейн в мундире какого-то итальянского унтер-офицера и кстати единственном, который более-менее налез на него — хмур, опасен, смотрит на всех так, будто готов отдать приказ о расстреле, и ему абсолютно все равно, кто его выполнит. И… Смитсон, Ютивич стоял и выглядел счастливо, он уже давно скинул с себя тот третий, запачканный кровью мундир, и теперь выглядел как типичный перепуганный юноша в поношенной гражданской одежде — что, в общем-то, идеально вписывалось в новую легенду о «пленных». Ланда остановился, его взгляд упал на мундир с красным пятном на груди, небрежно брошенный на сундук. Потом перевелся на Омара Ульмера — еще одного из «Ублюдков», молчаливого, парня с симпатичным лицом и пронзительными карими глазами. Тот стоял в стороне, уже облаченный в грубую рубаху и жилетку «пленного», и выглядел как глыба. Тихий, но абсолютно не вызывающий ассоциаций с запуганным обывателем. Ланда задумался, пальцы постукивали по его собственному порванному рукаву. Потом он обернулся к Рейну. — Лейтенант, прошу прощения за импровизацию, но… можно ли заменить рядового Ютивича в категории «итальянский солдат» на рядового... Ульмера? Рейн, который как раз пытался втолковать Ютивичу, как выглядеть «покорно, но не идиотски», поднял голову. Его терпение, и так висевшее на волоске, лопнуло. — Что, опять?! — его голос гремел, не стесняясь в выражениях. — Чем тебе Смитсон не угодил, а? Он слишком бледный для твоего гребаного спектакля? Слишком нервный? Или ты просто решил, что у тебя тут кастинг на роль в голливудской хуйне? Говори, сука, поживее, а то я сейчас решу, что тебе и вовсе охрана не нужна, и оставлю тебя на попечение одного Штиглица! Ланда не дрогнул под этим шквалом эмоций. Он стоял спокойно, лишь слегка наклонил голову и слушал, как будто это была не потоковая речь, а деловой запрос. — Вовсе нет, — преспокойно ответил он, когда Рейн закончил. — Рядовой Ютивич идеально подходит на роль «пленного». Он выглядит сейчас убедительно испуганным. Но в роли итальянского солдата — нет. Ульмер, — он кивнул на фигуру мужчину, — имеет нужную фактуру. Его молчаливая сдержанность может сойти за средиземноморскую угрюмость. Его внешность не кричащая, но внушает некую… примитивную силу. И третий мундир, — Ланда указал на окровавленную ткань, — после стирки и просушки вполне сойдет для него. Пятно, если его не отмоют полностью, можно выдать за след от вина или еды — для итальянского солдата, скажем, из Сицилии, это даже добавит колорита. Он сделал паузу, давая Рейну обдумать. — Это не совсем мой эстетический каприз, лейтенант. Я бы сказал вопрос выживания. При беглом осмотре группа «офицер СД, два угрюмых итальянских ветерана и немецкий конвоир» выглядит нормально. А группа «офицер СД, один угрюмый итальянец, один итальянец, похожий на перепуганного зайца, и немецкий конвоир» — вызывает вопросы, на которые у нас нет времени отвечать. Рейн смотрел то на сияющего от счастья Ютивича, которому явно не хотелось снова натягивать мундир с мертвецкого плеча, то на непроницаемого Ульмера, то на Доновитца. Сержант лишь пожал плечами, мол, «в его словах есть логика». — Черт вас всех дери, — сдавленно выругался Рейн, сминая в кулаке свою итальянскую фуражку. — Ладно! Ульмер — итальянец. Быстро отмыть эту робу! — он ткнул пальцем в окровавленный мундир. — И чтобы через час она была сухая! Ютивич — ты пленный. Попробуй только улыбнуться — покусаю. Ютивич кивнул, стараясь скрыть свою радость. А Омар пошел к колодцу, отмывать пятно.

***

Пока Ульмер молча, с привычной методичностью, отмывал окровавленный мундир в ледяной воде колодца, внутри него бушевала тихая паника. Нервное напряжение от всей этой безумной операции, от необходимости играть чужую роль, от близости таких людей, как Ланда и Рейн, накапливалось. Он был человеком действия, привыкшим к прямолинейной жестокости, а не к тонкостям конспирации. Вернувшись в дом с почти отмытым, но мокрым мундиром, он увидел на краю стола старую, потертую бутылку из-под вина. Там плескалась темно-рубиновая жидкость. В его напряженном сознании, привыкшем к тому, что в захваченных домах часто оставался алкоголь, это сработало как триггер. Без лишних мыслей, одним движением, он схватил бутылку, открутил пробку, она поддалась легко и залпом хряпнул из горлышка. Эффект увы был мгновенным и чудовищным. Это была не вишневая настойка, а крепчайший раствор марганцовки, который старуха разводила для полива своих фиалок на подоконнике. Едкая, химическая жгучесть ударила в горло, обожгла пищевод и разлилась в желудке кислотным пожаром. Ульмер подавился, глаза его широко раскрылись от шока и боли. Он едва удержался, чтобы не выплюнуть эту гадость, инстинктивно проглотил. Теперь внутри него бушевал вулкан, а во рту стоял вкус металла и аптеки. Он закашлялся, схватившись за горло, слезы выступили на глазах. Все в комнате обернулись на него. — Что с тобой? — резко спросил Рейн. Ульмер, пытаясь подавить новый приступ кашля, лишь махнул рукой, делая вид, что просто поперхнулся слюной. Он не мог признаться, не сейчас. Не когда все только начало складываться. Его страх сорвать миссию из-за собственной глупости пересилил физическое страдание. Он боялся насмешек, гнева Рейна, но больше всего — провала. — Ничего, — прохрипел он, опуская голову и отворачиваясь. — Пыль в горло попала. Но его лицо было землистым, на лбу выступила испарина, а глаза слезились. Ланда, с его дотошной наблюдательностью, тут же заметил неестественный блеск в его глазах и легкую дрожь в руках, когда тот пытался повесить мундир сушиться у печки. «Интересно, — подумал Ланда, — что он такое проглотил? Отравление? Или просто приступ паники? В любом случае, слабое звено». Он не стал говорить вслух. Слишком много было проблем и так. Но он мысленно отметил этот факт. Омар же, чувствуя, как жгучая тошнота подкатывает к горлу, сжал зубы и сделал несколько глубоких вдохов. Он подошел к ведру с водой и отпил прямо из ковша, пытаясь смыть ужасный вкус и потушить пожар внутри. Стало чуть легче, но слабость и тошнота никуда не делись. Рейн, хотя и почувствовал, что с рядовым что-то не так, списал это на нервы. У всех они были на пределе. Он слегка махнул рукой. — Ладно, все, слушайте сюда! — его голос снова собрал всех. — Легенда проста. Мы — спецгруппа. Ланда — оберст из СД, инспекция. Я и Донни — его итальянская охрана, присланная из корпуса в Лионе. Ульмер — присоединится к нам, когда его форма высохнет. Штиглиц — немецкий конвоир, приставленный к нам для «взаимодействия». А вы все, — он кивнул на Ютивича и остальных, переодетых в гражданское, — наше «добро». Пленные партизаны или уклоняющиеся от трудовой повинности. Вас везут на допрос. Ни слова. Только кивайте и бойтесь. Понятно? «Пленные» закивали с разной степенью убедительности. — Маршрут: до Лиона. Там Ланда делает свое дело. Потом — по информации из досье. Вопросы? — Рейн окинул всех взглядом. Вопросов не было.