«Куда ведут дороги»

***

Грузовик трясло по разбитой дороге, и каждый ухаб отзывался в животе Ульмара новой волной огненной тошноты. Он сидел сгорбившись, в углу кузова, стискивал зубы так, что челюсти сводила судорога. Холодный пот стремительно струился по его вискам, смешиваясь с дорожной пылью. Он дышал коротко и прерывисто, стараясь концентрироваться на темной линии дороги, убегающей назад, а не на бушующем урагане внутри. В кабине, при тусклом свете приборов, Рейн время от времени бросал косые взгляды в боковое зеркало, наблюдая за тем что творится в кузове. А то мало ли, штандартенфюрер что-то не то скажет и его бить начнут? А Рейн так-то хотел быть первым, кто бы это сделал. Он видел, как Доновитц что-то говорит Штиглицу, а тот молча кивает. Видел, как «пленный» Ютивич беспокойно ерзает. И видел, как фигура Ульмара казалась более сжатой, уменьшенной от боли. На одном из особенно резких поворотов свет фар встречной телеги на секунду осветил кузов. В этом мелькающем свете Рейн увидел лицо Ульмара. А точнее — его губы. Они были не просто бледными, уста имели странный, фиолетово-бурый оттенок, резко контрастирующий с мертвенной белизной кожи. В мозгу Альдо, с его опытом фронтового госпиталя и разного рода «бытовых» отравлений, щелкнуло. Это же марганцовка. Умный человек со знанием дела сказал бы сразу о том, что это ожог слизистых и химическая интоксикация. Таких тут не было, но Рейн понимал – рядовой обжёг горло. Он вспомнил банку с темной жидкостью, вспомнил, как Ульмар отчаянно отплёвывался у колодца. Все сложилось в ясную, ужасающую картину. «Глупый ты полуебок…» — мысленно выругался Рейн, но в его размышлениях была не злость, а острая тревога. Ульмар не просто заболел или вкрысу напился – он серьезно отравился. Ланда сидевший с невозмутимым лицом, рядом, почувствовал, как напряжение водителя возросло. Ганс последовал за взглядом лейтенанта в зеркало и его острый взгляд тоже уловил неестественный цвет губ у солдата в кузове. Он встретился взглядом с Рейном и молча, незаметно кивнул, давая понять о том что всё видит и всё прекрасно понял. Рейн свернул на следующую же более-менее приличную грунтовую дорогу, ведущую в чащу небольшого перелеска, и резко остановил грузовик. — Что случилось? — спросил Доновитц, выглядывая из-под брезента. Рейн выскочил из кабины, его лицо было как из гранита. Он не стал ничего выспрашивать. Он подошёл прямо к Ульмару, взял его за подбородок грубой, но не жестокой рукой и приподнял его лицо к свету фар. От взора лейтенанта не скрылись фиолетовые губы, стеклянные глаза, испарина. — Что ты хлебнул, Омар? — спросил Рейн тихо, но так, что каждый звук резал воздух. — Из той банки? Ульмар, видя, что скрывать бесполезно, с трудом кивнул. Он пытался что-то сказать, но из его горла вырвался только хриплый звук. — Марганцовка, — хмуро подытожил Рейн, отпуская его. Он обернулся к остальным. — Концентрированная. Он спалил себе все внутри. Донни, дай ему воды. Много. Заставляй его пить и дай ему проблеваться. Быстро! Доновитц, не задавая вопросов, схватил канистру с водой и утянул любителя бесплатного вина. Началась мучительная процедура «лечения». Ульмара, который уже почти терял сознание, заставляли пить, а затем, сунув ему в горло два пальца, вызывали рвоту. Это было примитивно, но это единственный шанс промыть желудок здесь и сейчас. Ланда не особо заинтересовано наблюдал за этим, стоя в стороне, потом с большим интересом он рассматривал голое дерево перед собой и Рейн уже догадывался о том что сейчас кто-то будет философствовать, но обошлось. Лицо Ганса было бесстрастным. Внутри же он делал расчеты. Задержка + шум = риск, что их заметят. Ослабленный и возможно, недееспособный солдат не сможет убежать, в случае чего. Он вскоре подошёл к Рейну. — Лейтенант, даже если мы очистим ему желудок, у него химический ожог пищевода и, вероятно, интоксикация. Он не сможет притворяться. Он будет полувменяем и может потерять сознание в самый неподходящий момент. — Я знаю, — сквозь зубы процедил Рейн, наблюдая, как Ульмара трясет в конвульсиях. — Но мы не можем бросить его здесь. — Разумеется, нет, — согласился Ланда, как будто мысль об обратном даже не приходила ему в голову (хотя, возможно, приходила). — Но его роль должна измениться. Он больше не «итальянский солдат». Он… наш «тяжелораненый», которого мы везём в полевой госпиталь. Это даже лучше объяснит его состояние и нашу поспешность. Мы — смешанная группа, срочно транспортирующая раненого союзника. Это дает нам право на спешку и даже на некоторую нервозность на блокпостах. Рейн посмотрел на Ланду с новым, странным чувством. Этот человек думал быстро и в том же темпе находил выходы из самых безнадежных ситуаций, превращая проблемы в элементы легенды. А такой будет полезен, можно его пока и не убивать после того как они расправятся с Хеллстромом. — Хорошо, — кивнул Рейн. — «Тяжелораненый». — Он крикнул Доновитцу: — Как он? — Отплевывается, уже не вырывается, — ответил тот, вытирая пот. — Уже лучше.. Но слабый как котенок. И говорит, что все горит. — Переодевай его обратно в гражданское. Заверни в одеяло. Сейчас он наш «тяжелораненый французский заложник», которого мы везём на допрос, но он по дороге стал загнивать. Понятно? Пока Доновитц и Ютивич возились с многострадальным Ульмаром, Рейн и Ланда стояли чуть поодаль, слушая, как в лесу просыпаются первые птицы. — Спасибо, — не глядя на Ланду, буркнул Рейн. — За идею. — Все для успеха миссии, лейтенант, — ответил Ланда, в его голосе на этот раз не было ни капли иронии. — Мёртвый или сошедший с ума солдат нам не нужен. А живой, но в другом обличии… это просто смена декораций. Хотя, — он добавил, глядя на бледное, страдальческое лицо Ульмара, — признаю, я не ожидал, что наш карнавал пополнится трагикомической фигурой умирающего Арлекина. Рейн ничего не ответил. Он просто ушёл от Ланды и сел за руль, сразу заводя двигатель. Их странный кортеж — офицер СД, два итальянца, немецкий жандарм, пленные и теперь еще «тяжелораненый» — снова тронулся в путь. Скорость была ниже, атмосфера — еще более гнетущей. А легенда обрела новый, непредвиденный, но жутко правдоподобный слой.