«Куда ведут дороги»

Карта, разложенная на коленях у Ланды, и несколько минут тишины сотворили чудо. Через десять минут они уже молниеносно летели по нужной дороге, вырвавшись из лабиринта проселочных путей. Ланда сидел, прижавшись к дверце боком, пальцами по-прежнему массируя виски. Боль и остатки морфия делали его молчаливым, а это была редкая милость. Они выехали на нужную дорогу. Ланда прислонившись к окну спиной, молча смотрел на мелькающие перед глазами деревья, изредка выдавая односложные указания: «Здесь прямо», «Через три километра налево». Боль в голове была всеобъемлющей, но терпимой. Главное — молчание Рейна казалось ему благословением. Но благословение увы длилось недолго. Альдо, похоже, компенсировал собственную неловкость от случившегося и возможно, (подсознательное облегчение, что Ланда жив) агрессивным любопытством. — Так что, у тебя там, в Австрии, семья осталась? — начал он, не глядя на Ланду. — Или ты и от них «в отпуск» сбежал? Ланда не удостоил его ответом. Рейн чуть ухмыльнулся и повернул голову к нему всего на секунду. — Ага, понятно. Значит, никто не плачет по папочке-штандартенфюреру. Потом вопросы стали язвительнее, уже переходя на личности. — И как это — целовать руки всяким там… большим шишкам? — Рейн изобразил что-то среднее между поцелуем и облизыванием, сопровождая это на редкость изобретательным и многослойным матерным описанием высшего руководства Третьего Рейха, где фигурировали физические недостатки, сомнительные привычки и откровенные психиатрические диагнозы. Он говорил так витиевато, что Ланда первое время действительно ломал голову, пытаясь понять, о каком конкретно «картавом карлике с комплексом Наполеона и странными вкусами в искусстве» идет речь. Ланда правда терпел, изредка отвечал скупыми, отточенными фразами, которые были острее, чем казались, но Рейн к сожалению не понимал их глубину. Гансу было слишком плохо физически, хотелось лишь простого – чтоб от него отстали. Он берег силы и возможно, боялся спровоцировать новый взрыв. Но для Альдо Рейна тишина вскоре стала совершенно невыносимой. Его собственные мысли, которые он обычно глушил действием или криком, теперь настырно лезли наружу. А в центре этих мыслей восседал загадочный, отвратительный и необъяснимо живучий человек рядом. — Ну что, Ханси, — начал Рейн, не глядя на него, уставившись в дорогу. — Давай, рассказывай. Как ты до такого жизни докатился? Ну, там… хоть кто-то у тебя есть? Или ты, как крыса, из щели выполз уже готовым паразитом? Ланда медленно перевел на него не особо добрый взгляд, полный плохо скрываемого раздражения. — Лейтенант, неужели ваше любопытство столь… неуместно и примитивно? Моя биография вас не спасет и не убьет. — А мне просто интересно, — настаивал Рейн, его голос приобрел неприятную, зубоскальскую нотку. — Мне интересно, что за человек любил сапоги лизать всяким уебкам. Ну, тем… зажравшимся пидорам в пенсне и с гнилыми зубами, которые других на убой гонят. Ланда несколько секунд молча переваривал эту тираду, опять пытаясь понять, о ком именно речь. Потом щеки его чуть дрогнули — он понял. Сначала он лишь тяжело вздохнул, отведя недовольным взгляд к окну. Но Рейн совершенно не унимался. — Ну? Тебе нравится? Нравится быть на побегушках у этих уродов? Ползать перед ними, страстно целовать перстни, лгать в глаза? Это же твоя стихия, да? Подлизываться к тем, кто сильнее. Ланда вновь проигнорировал этот вопрос. Сидевший за рулем Рейн, постукивал пальцами по баранке. Взгляд то и дело скользил к бледному профилю в соседнем кресле. Вопросы, которые копились где-то глубоко, стремительно начали пробиваться наружу. — Ну так что, Ханс? — начал он, не глядя. — Дома-то тебя ждал кто-нибудь? Или там тоже все по расписанию: ужин в восемь, расстрел в девять? Ланда фыркнул, он все ещё молчал, не желая говорить об этом с таким как Рейн. — Или, может, у тебя там целая семья? Жена, которая не знает, чем ты занимаешься? Дети, которые думают, что папа — важный дядя в красивой форме? — Рейн просто не унимался. — Хотя, какой из тебя отец… Ты, наверное, и дома протоколы допросов вел. — Лейтенант, — тихо молвил Ланда. — Моя личная жизнь вряд ли представляет для вас оперативный интерес. — А мне, представь себе интересно! — Рейн хлопнул ладонью по рулю. — Мне интересно, что за человек сидит рядом. Который может так сладко улыбаться, отправляя людей в печи. У тебя хоть совесть была? Или ее тоже в Берлине выдали, вместе с мундиром? Ланда медленно повернул к нему голову. В его глазах в свете приборов вспыхнул знакомый Рейну огонек фанатизма своей идеи, в данном случае, не сколько фашизма, сколько нового желания – сделать Альдо больно в отместку. Но не грубой силой, а словами, упиваясь сладким фактом – Рейн все равно его не ударит слишком сильно сейчас. — Совесть — понятие растяжимое, лейтенант. Как и долг. Вы и ваши парни убиваете пистолетами, ножами, битой на худой конец, я — с помощью подписи и протокола. Разница лишь в инструментах и… количестве крови на руках. Ваши, уверяю, не чище. Ланда ожидал ответа, которого, как ни странно, не последовало. Он начинал терять терпения. Глаза его сузились, Ганс пока отложил карту. — Лейтенант Рейн, — продолжил он мягко, но в каждом слове чувствовалась эта наигранная слащавость. — Вы позволите мне сделать одно наблюдение? Чисто профессиональное. Вы — солдат. Вам дан приказ — вы его выполняете. Вам объяснили, кто враг — вы его уничтожаете. Ваш мир черно-белый. Это… восхитительно просто. Мой мир, должен вам сказать, состоял из сорока шести оттенков серого, коричневого и грязно-золотого. И «страстно целовать перстни», как вы так поэтично выражаетесь, приходилось не потому, что это доставляло удовольствие, а потому что это был единственный способ остаться на плаву, иметь хоть какую-то возможность влиять на ситуацию или, на худой конец, просто выжить. Вы думаете, они все были наивными идиотами? Нет. Они были опасны. С ними нужно было обращаться соответствующим образом. Он сделал паузу, изучая недовольное лицо Рейна. — А что касается… — Ланда едва заметно кивнул в сторону, будто указывая на невидимую фигуру, сидящего между ними, — …верховного командования. Вы удивитесь, лейтенант, он тоже был солдатом. Он тоже воевал… Взгляд Ланда остановился на Рейне, лукаво зыркая на него. — Ты что, сравниваешь меня с… — Альдо не смог даже выговорить имя фюрера – лицо начинало подёргиваться. — Я ведь не сравниваю, — тем же ангельским голоском заверил Ланда. — Я нашел небольшое сходство у двух людей одержимых своими идеями. Разница в масштабе, конечно, колоссальна. Один хотел перекрасить карту мира, другой… — он посмотрел прямо на Рейна, — …удовлетворяется скальпами. Миссия, лейтенант. У каждого своя миссия. Моя, на данный момент — доставить вас к Хельстрому. Ланда устало вздохнул и повернулся к Рейну. — Вот вас.. это разве ебет? Или вы предпочитаете продолжать этот бессмысленный психоанализ на обочине, рискуя быть замеченными? Рейн на секунду опешил, но тут же, оскалившись в беззубой ухмылке, хмыкнул. — Тебя-то я вижу, никто не ебет, Ханс. Или ебет, но за деньги? От этого и злой такой? Ланда почувствовал, как кровь ударила ему в лицо. Но не от стыда, Ганс заверил себя, что это от ярости. — О, я вижу, вам не по себе от сравнений, — прошипел Ланда, его глаза сузились, сладости в голосе куда-то улетучилась. — Вы так яростно отвергаете все, что связано с Рейхом. Но знаете, что я вижу? Я вижу солдата. Солдата, прошедшего окопы первой мировой войны, который пришел к власти через ненависть и хаос. Художника, мечтавшего о величии и нарисовавшего его кровью. Человека с… ну, вы уж простите, лейтенант, но с очень характерными усами. — Он сделал театральную паузу, глядя прямо на рот Рейна. — До начала всех этих… неприятностей с Берлином и противогазами, разумеется. Он тоже их носил. Густые, но не как сейчас, не щеточкой. Как у вас… мой дорогой. Вы бы, наверное, нашли, о чём поговорить. О искусстве, об окопной грязи. О том, как заставить целый народ поверить в одну идею. Вы, лейтенант, и он… в глубине души вы одной породы. Фанатики, просто ваши алтари разные. Он сказал это тихо, даже конфиденциально, но каждое слово ударяло точно в цель. Лицо Рейна исказилось чистейшим, невыносимым оскорблением. Его, Альдо Рейна, американца, охотника за нацистскими скальпами, сравнили с ним аж два раза. Его, великого мстителя сопоставили с абсолютным воплощением зла, как свято верил Рейн, которое он поклялся уничтожить, извести с этого света, убить в конце концов! — Ты… — голос Рейна сорвался на низкий рык. Он выпустил руль одной рукой, сжимая ее в кулак. — Ах ты сука- Но завершить Рейн не успел. В этот самый момент, из-под брезента в кузове, донесся тихий, сдавленный смех. Сначала один хихикающий выдох, потом — второй, подавленный, но от этого еще более отчетливый. Это смеялись Майкл и Ютивич. Они слышали все и для них, измученных стрессом эта последняя, кощунственная колкость Ланды, брошенная прямо в лицо их лейтенанту, стала той самой последней каплей, которая прорвала плотину нервного напряжения. Их смех был полон истерии и черного, непотребного юмора солдат, которые видели уже слишком много. Этот смех добил Рейна, он же и заставил его окаменеть. Ярость лейтенанта не нашла выхода. Он не мог ударить Ланду – риск прибить его был слишком реален. Он не мог кричать на своих ребят — они смеялись не лично над ним, а над всей этой ситуацией. Он мог только сидеть, сжимая руль так, что тот трещал, и смотреть в сторону дороги. Этот проклятый нацист не только выжил после его удара, но и нашел способ ударить в ответ так, что это било больнее, чем нож в едва зажившую рану. Даже его собственные люди, его «Ублюдки», сейчас ржали в кузове над этим…