«Куда ведут дороги»

Мысль Рейна была проста в свой гениальности: «Он приведет нас к Хельстрому. А там я с ним лично поквитаюсь. Пусть Штиглиц занимается своим уродом, а у меня свой счет». Эта решимость, принесла ему странное облегчение. План был, цель — ясна. Осталось только дотерпеть до финала этого проклятого путешествия. Когда он резко свернул на очередную лесную грунтовку и заглушил мотор, в кабине повисло тягостное молчание. Ланда, почувствовал сдвиг в атмосфере — ярость Рейна сменилась чем-то более опасным и что плохо непроницаемым, он насторожился. Ланда знал, что перешёл черту своем сравнением, теперь видел в глазах Рейна не вспышку гнева, а приговор, который Альдо может привести в исполнение очень скоро.. Вопрос о попутчике в кабину был сейчас наиболее актуален. Рейн в своем нынешнем состоянии мог в любой момент, доехать до уединённого места, просто придушить его или пристрелить, сославшись на что угодно. Ланде нужен был не свидетель, скорее… некий буфер. «Но кто?» — молнией пронеслось в его голове. Штиглиц? Абсолютно надежный в своей ненависти к Хельстрому, но… его мотивы слишком просты. Как только Хельстром будет в пределах досягаемости, Штиглиц превратится в снаряд и ничто другое его интересовать не будет. Он не станет вмешиваться, если Рейн решит прикончить Ланду до или даже после их главной цели. Доновитц. Вот он — ключ! Доновитц пусть и не был прагматиком, но понимал ценность Ланды как проводника. Он видел, как Рейн метался после того, как вырубил его, самое важное, в его отношении к Рейну была не только солдатская верность, но и что-то вроде… старшего брата, который иногда позволяет себе не соглашаться. Он мог стать сдерживающим фактором. Пусть Ланда и ошибался, но этого Ганс пока увы не понимал. Пока Рейн молча, с каменным лицом, проверял оружие, Ланда заговорил, голос его звучал нарочито спокойно, деловито: — Лейтенант, я надеюсь, вы помните о нашей договоренности. У блокпоста… вы будете молчать, как аквариумная рыбка и позволите говорить мне. Рейн даже не взглянул на него, только губы искривились в беззвучной усмешке. — Иди ты, Ланда. Не такой уж у меня акцент. Я ахренительно знаю итальянский. Ланда наклонился чуть ближе, понижая голос до конфиденциального шёпота, в котором, однако, чувствовалось упрямое нежелание отступать: — Я верю вам. Верю. Но вот немецкие солдаты на блокпосту… не поверят. Ваше лицо, ваша… энергия. Она кричит о другом. Здесь нужна не идеальная грамматика, если даже таковая имеется, а абсолютная уверенность. Она у вас конечно в крови. Но кроме того… — он сделал паузу, опираясь на логику, — странно выглядит, если высокопоставленный офицер СД едет в кабине только с водителем-итальянцем, в то время как элитный снайпер-соратник трясется в кузове с пленными. Это вызовет ненужные вопросы. Он посмотрел в сторону кузова, потом обратно на Рейна. — Пусть лучше он сядет с нами. Его присутствие здесь придаст нам… вес. И позволит вам сосредоточиться на вождении и на том, чтобы выглядеть соответствующим образом — немного отстраненно, как подобает солдату за рулем важной персоны. Пожалуйста, Альдо.. помолчите сейчас. Ради нашего успеха. Последнее имя он произнес как заклинание и одновременно единственный козырь, который у него еще оставался. Рейн медленно повернул к нему голову. Его глаза были несвойственно ему пустыми, как два граненных аквамарина. В них не было ни намека на согласия, но и не немедленного отказа. Он тщательно взвешивал. Мысль о том, что Доновитц будет сидеть рядом и видеть все, осложняла любой спонтанный порыв прикончить Ланду прямо сейчас. Рейн до конца не понимал что в той голове иногда твориться, да и не особо хотел. Хотя с другой стороны, Донни был своим, надёжным, много знающим и так же много видевшим, тем более его присутствие действительно добавляло правдоподобия. — Ладно, — хрипло выдохнул он, откидываясь на сиденье. — Зови Донни. Но предупреждаю: если ты и слова лишнего скажешь не по делу, я не стану тебя бить. Я просто остановлюсь, вытащу тебя и при всех отрежу тебе этот болтающийся язык. Понял? — Само собой, — кивнул Ланда, чувствуя, как холодная волна облегчения смывает часть напряжения. Он крикнул в кузов: — Сержант Доновитц! К нам в кабину, пожалуйста! Ваше место здесь. Через мгновение Донни, удивленно приподняв бровь, протиснулся на узкое третье сиденье кабины, тесно прижавшись к Ланде. Этого бы не произошло, если бы штандартенфюрер не держал дистанцию с Рейном. Массивная фигура американцы сразу заполнила все свободное пространство по противоположную сторону от лейтенанта. Запах пороха, пота, итальянского сукна и каких-то цитрусов стал еще гуще. — В чем дело? — тихо спросил он Рейна. — Полковнику захотелось элитной охраны под боком, — саркастически бросил Рейн, заводя мотор. — И этот Шерлок Холмс на минималках прав. Так что сиди и не отсвечивай. А ты, — он ткнул пальцем в Ланду, — работай. Грузовик тронулся и вскоре выехал на ровный участок дороги. Впереди, в утренней дымке, уже виднелись узнаваемые атрибуты блокпоста — шлагбаум, мешки с песком, вялые фигуры в серо-зеленой форме. Ланда сразу же выпрямился, инстинктивно поправил воротник мундира, стер следы крови с лица платком. Он сделал глубокий вдох и чуть повернул голову вначале к Альдо, а затем и к Донни. — Помните, — шепотом, но властно, сказал он, глядя уже прямо перед собой, обращаясь и к Рейну и к Доновитцу, попутно доставая белые перчатки из внутреннего кармана брюк и натягивая их на свои руки. — Вы — молчите. Я — говорю. Одно неверное движение, один лишний звук — и нам всем неминуемый капут. А вашего Хельстрома вы больше не увидите никогда. — Не нашего, «твоего». Ланда устало вздохнул, но не стал спорить. Утро было совсем серым, очень влажным, с редкими проблесками солнца сквозь рваные облака. Грузовик подкатил к блокпосту, над которым развевался красный флаг со свастикой. Молодой дежурный, явно скучающий ландсер¹, лениво поднял руку. Ланда не стал ждать, резко, одним движением он опустил стекло и высунулся в проем не головой, а рукой — в белой перчатке, в которой зажат был не документ, а жесткий, черный кожаный блокнот с серебряной эмблемой СД. Это был жест, не терпящий возражений. — Geheime Staatspolizei! — его голос властно рявкнул, на немецком языке. Никакого «здравствуйте», никакого «предъявите документы». Только огласка очевидного факта и ожидание немедленного подчинения. — Inspektion! Sofort den Weg freimachen! [Тайная государственная полиция! Инспекция! Немедленно освободить путь!] Молодой солдат аж подпрыгнул, глаза его в те же секунду округлились до размера монеты пол доллара. За ним засуетился унтер-офицер, выглянувший из будки. Ланда даже не взглянул на них. Он просто сидел, откинувшись на сиденье, его профиль был обращен вперед, выражение лица — уж больно скучающее и пресыщенное. Он щелкнул блокнотом, как бы проверяя несуществующие записи, и бросил поверхностный взгляд на Доновитца, сидевшего рядом с каменным лицом и карабином между колен, как на живое воплощение своей неприкосновенности. Унтер-офицер, бормоча извинения, пулей кинулся опускать шлагбаум. Дежурный солдат вытянулся в струнку, забыв даже спросить документы у «итальянских» солдат в кабине. Идея проверить высокопоставленного офицера СД, да еще с таким сопровождением, даже не возникла. Ланда излучал ауру такой абсолютной, привычной власти, что мысль о сопротивлении казалась кощунственной. — Weiter! [Дальше!] — бросил Ланда водителю, не повышая голоса, но так, что это прозвучало как неоспоримый приказ. Рейн, стиснув зубы, тронулся с места, проезжая мимо застывших в почтительном ужасе солдат. Он чувствовал, как ненависть к Ланде смешивается с каким-то тлетворным восхищением его актерским мастерством. Этот человек был рыбой в воде в этом мире лжи и иерархии. Как только они отъехали на безопасное расстояние и блокпост скрылся за поворотом, Рейн резко, с отвращением, сморщился. — Господи Иисусе, — прохрипел он, отодвигаясь от Ланды к двери насколько позволяло пространство. — Что это за вонь? Ты чем это облился, фриц? Ланда обиженно фыркнул и отвернулся от лейтенанта. Донни принюхался к собственному рукаву и скривился еще сильнее. — Это не от него… это… это от мундира. Прежний хозяин, сука, вылил на себя полфлакона каких-то духов. Не мужских. Черт, пахнет как публичный дом после дезинфекции. Цитрусовоя какая-то мерзость. Ланда тоже почувствовал стойкий, приторно-сладкий аромат, который теперь витал в кабине, ему даже понравилось. Но вот Рейн не был ярым любителей парфюмерии: — Может, он не только снайпером был, но и дамским угодником? Или это такой итальянский маскировочный аромат? Ланда, который все это время к собственному удивлению молчал, слегка повернул голову. Его собственный запах — тонкий, почти уловимый шлейф дорогого, сдержанного одеколона с нотками кожи и кардамона — был давно выветрившимся и терялся в этой новой, агрессивной вони. Но он почувствовал неловкость Доновитца. — Цитрусовые верхние ноты, вероятно, бергамот или горький апельсин, — восхищенно молвил он, как парфюмерный эксперт. — Средние — жасмин, возможно, иланг-иланг. Да, определенно женские духи. И.. не особо дорогие. Выветриваются плохо, въедаются в шерсть. Вам, сержант, действительно не повезло с трофеем. Предлагаю, как только будет возможность, проветрить его на улице. А пока… — он вздохнул, — придется терпеть. Считайте это частью маскировки. Настоящий итальянский ловелас из берсальеров вполне мог так пахнуть. Сержант лишь мрачно пробурчал что-то неразборчивое, пытаясь дышать ртом. Рейн, глядя на его страдальческое выражение, впервые за долгое время почувствовал нечто вроде темного, чисто солдатского веселья. — Ну что, Донни, — сказал Рейн, и в его голосе впервые зазвучала, грубоватая команда. — Теперь ты не только итальянец, но и щеголь. Держись. Может, в Лионе какая-нибудь барышня клюнет на твой… аромат. Доновитц бросил на него убийственный взгляд, но улыбка мелькнула и на его лице. Даже Ланда позволил себе легкий, почти невидимый изгиб губ. Но облегчение было преждевременным.