«Куда ведут дороги»

Сориентировавшись по карте, Ланда понял, что до Лиона — рукой подать. Его дух, казалось, вознесся. — Благодарю, лейтенант, — произнес он с театральной благодарностью, которая тут же сменилась потоком указаний, замечаний о маршруте и язвительных комментариев о пейзаже за окном. Он забылся. Также забыл, в чьей машине едет, о сотрясении, о ноже, мысленно приставленном к его горлу Рейном. Он снова был оберстом Ландой, а мир вращался вокруг его слов и его самого. Именно в этот момент из кузова донесся приглушенный возглас Ютивича: — Эй, смотрите-ка что я нашел! Совсем забыли про эту штуку! Рейн с тихим ругательством остановил машину. Послышались шаги, а затем в кабину просунулась рука с изящным, но прочным кожаным саквояжем — той самой «сумочкой» Ланды, захваченной вместе с ним в поезде. «Ублюдки» были практичны: врага взяли — вещи врага тоже взяли. Просто до них не доходили руки, а когда рядовые стали искать воду, то на глаза им попался трофей. Рейн схватил саквояж и швырнул его на колени полковнику. — Открывай. Инвентаризация. Ланда приблизился оттенком кожи к цвету своих перчаток, но попытался сохранить лицо. — Там мои личные вещи, лейтенант. В них нет ничего… — Открывай, или я открою его прикладом, — голос Рейна не оставлял пространства для дискуссий. Ланда с неохотой расстегнул замки. Содержимое оказалось… неожиданным. Пачки рейхсмарок, идеально оформленные документы и удостоверение личности. Несколько чистых бланков с уже стоящими подписями и печатями — бесценный инструмент для мастера интриг. Изящный серебряный портсигар. — Открой, — приказал Рейн. Ланда щелкнул портсигаром. Внутри лежали не сигареты. На черном бархате поблескивали изящные дамские броши, шпильки с жемчугом, пара изящных колец. Вещицам явно не один десяток лет, но они были необычайно прекрасными. В кабине повисло тяжелое молчание. Рейн уставился на драгоценности, потом на Ланду. Глаза Альдо повторяли такую махинацию ещё два раза. Его разум, привыкший к прямолинейному злу, искал объяснение. Шпионские шифры? Плата информаторам? Или что это такое? — Что это, Ланда? — спросил он тихо, но так, что мурашки побежали по спине и у ни в чем не повинного Омара. — Трофеи? Подарки любовницам? Или у тебя…совсем другие вкусы? Может, под мундиром у тебя ещё и чулки шелковые? Ланда попытался отшутиться, сделать вид, что это ерунда. Но Рейн наседал, его вопросы становились все грубее, намеки — все более унизительными. Не выдержав этого пресса и возможно понимая, что правда все равно всплывёт, подобно… пенопласту, Ланда сорвался не совсем на крик, а на странную, истерическую откровенность. — Лейтенант, чулки вообще-то из нейлона! — выкрикнул он, хотя на нем вообще таких не было, а его голос сорвался на высокую ноту. — И представьте себе, я ехал к даме! Удивительно, правда? У оберста СД может быть личная жизнь! Рейн наклонился к нему, его лицо исказила притворная, ядовитая гримаса разочарования. — А, так ты не пидор? — он выдохнул это слово с таким притворным сожалением, будто это было самое горчайшее разочарование в его жизни. Ланда с крайне высокомерным лицом поправил волосы и сказал даже не думая о последствиях: — Вы не там ищете себе пару, Альдо! А Рейн… не закричал. Он рванулся с места, как пантера, его рука мгновенно потянулась, чтобы вцепиться Ланде в горло в последний раз. Но Ганс, движимый чистейшим желанием выжить, действовал гораздо быстрее. Он не стал прорываться к двери мимо Рейна. Вместо этого Ланда попытался осторожно пролезть через Доновитца, отталкиваясь руками от его мощных плеч, в ужасе от мысли, что тот его схватит. Он, как испуганная кошка, перелез через сидящего Доновитца, напоследок запустил локтем тому в ребра и с грохотом вывалился через его сторону на землю. При падении он сильно ударился плечом и головой о землю, закружившейся от новой боли. Но он не задержался. Но выжить — значило бежать. Он вскочил, пошатываясь и рванул прочь от грузовика, в сторону придорожной чащи. Его план был прост: добраться до деревни, до людей, до любого укрытия пока «Ублюдки» не остынут. Зная их, смело можно было сказать – они остынут только когда умрут. Ланда бежал, спотыкаясь о корни, сердце его колотилось так, что, казалось, вот-вот вырвется из груди. Он слышал за собой тяжелые шаги. И тут — перед ним, словно из самой тени старого дуба, возник Штиглиц. Он не бежал. Просто волшебным образом оказался на его пути. Железные руки немца схватили Ланду за предплечья с такой силой, что тот вскрикнул от боли. Штиглиц не стал его бить или душить. Он просто держал, обездвиживая, как рысь, поймавшая тушканчика. И тут с Ландой случилось нечто странное. Его тело обмякло в этой хватке. Он не пытался вырваться. Вместо этого он, с краешком истерики и безмерной усталости, наклонил голову и положил ее Штиглицу на плечо, как измученный ребенок. Его голос, когда он заговорил, был тихим, сдавленным, но абсолютно четким, обращенным только к одному уху: — Они меня убьют. А ведь Дитер переехал из Берлина в Париж. Подумайте, стоит ли давать убивать этому Рейну того, кто может привести вас прямо к нему в квартиру? Прямо к его порогу. Я знаю адрес. Подумайте, Хьюго… В этот момент к ним подбежал Рейн. В его руке блеснул печально известный охотничий нож, лицо было искажено бешеной яростью. Но он замер, увидев картину: Ланда, нежно прильнувший головой к плечу Штиглица, будто шепчущий ему что-то на ухо или ещё хуже целующий его в шею. Альдо, изрядно перегруженный ненавистью и предрассудками, застыл на несколько секунд. — Что… что это?! — хрипло вырвалось у него. — Он что, уже и до тебя добрался? Или тебе по кайфу так…? — Он не закончил, но в его взгляде читалось отвращение, смешанное с шоком. Ланда медленно, будто нехотя, оторвался от плеча Штиглица. Он сделал шаг назад, но не к бегству, а в сторону Рейна, приняв позу почти что кающейся невинности. Он даже чуть склонил голову набок. Выражение его лица было столь искусно вылепленным, что казалось, над ним должен сиять нимб. Безмятежное, чуть печальное, как у того кто очень хочет излить душу, но боится быть непонятым. — Лейтенант Рейн... — начал он, и его голос звучал мягко, даже задушевно. — Вы сильно расстроитесь, если я скажу вам, что нам не обязательно ехать до Лиона? Рейн, все еще сжимавший нож, нахмурился. Ярость в нем бушевала, но этот внезапный поворот заставил его насторожиться. — Почему это «не обязательно»? — прорычал он, делая шаг вперед. Угроза в его позе была очевидна. Ланда сделал вид, что задумался, слегка склоняя голову набок. Жест был неестественно милым и кокетливым. — Хм... как бы помягче вам сказать, лейтенант. Я все прекрасно помню. — Он коснулся пальцами виска, где был синяк от удара. — И думал, что вам обязательно нужно видеть именно досье… как материальное доказательство, так сказать. Но сейчас, глядя на… на интенсивность ваших чувств, — он кивнул в сторону ножа, — я понял, что, возможно, ошибался. Возможно, доверие между нами уже достигло такого уровня, что… бумаги не нужны. Да и банкир может вызвать полицию глядя на мой вид. Рейн посмотрел на него так, будто видел насквозь. Он видел эту игру. И от этого ему хотелось ударить его еще сильнее. Его чутье, никогда его не подводившее, завопило: СЕЙЧАС! Сейчас он ударит эту сволочь не кулаком, а ногой. В живот, в пах, куда угодно, чтобы свалить на землю и бить, пока не кончатся силы. И Ланда это увидел. Его чутье, никогда не подводившее, просигналило красной лампой: сейчас будут бить ногами. Но вместо того чтобы отпрянуть или защищаться, он сделал нечто обратное. Его взгляд стал еще мягче, еще беспомощнее. Он слегка приподнял подбородок, обнажив горло в жесте полного доверия и произнес голосом, в котором звучали нотки мольбы и чего-то похожего на… кошачье мурлыканье: — Альдо… не бейте меня… не ругайте… И тогда он бросил взгляд, от которого у официанток в дорогих ресторанах подкашивались ноги, а жены его начальников забывали о супружеском долге. Взгляд, который сейчас говорил: «Ты такой сильный, а я настолько слабый. Ты можешь меня сломать, но прошу тебя, не стоит». Рейн, который не причислял себя ни к официанткам, ни к скучающим женам, все же на мгновение замер. Альдо не был тем, кого можно было очаровать надолго. Его взгляд увяз в этих глазах. Они были не как его собственные – ярко голубые и не карие, как например у Омара или Донни. Это был цвет талого льда, под которым уже пробивается первая, робкая зелень. Цвет холодной весны, столь обманчивой и опасной. Но если смотреть пристальнее, за этой красотой и видимой слабостью, в глубине зрачков сидел не тот кто «любил». Там читалось: «Пожалей меня, мне это выгодно». И аккуратно, виртуозно разыгранное: «Я слабый. Я беззащитный. Я сейчас хороший». Как поза лисы, ложащейся на бок перед охотничьей собакой, подставляя самое уязвимое место. Не из покорности, а из высшего цинизма: чтобы показать, что она не представляет угрозы, чтобы усыпить бдительность и в нужный момент вцепиться в горло или просто улизнуть. Рейн понял всю глубину манипуляции. От этого его ярость не утихла, но трансформировалась.. «Апач» медленно опустил нож, но не убрал его. — Говори, Ланда, — сказал он холодным тоном, в котором не было уже крика, только смертельная усталость и готовность к действию. — Говори быстро и по делу. Где Хельстром? И почему ты решил, что эта… пантомима, — он жестом показал на все его тело, на этот «ангельский» образ, — сработает со мной? Я не твой рейхсминистр, которого можно обвести вокруг пальца взглядом. Я тот, кто видел, как такие, как ты, делают это с другими, перед тем как отправить их в печь. Так что отбрось этот цирк и говори. Сейчас же. Ланда, все еще корча из себя хрупкую, извиняющуюся жертву, скользнул взглядом с Рейна на Доновитца. И вот тут его «ангельская» маска на миг дрогнула. Донни стоял, слегка ссутулившись, одной рукой прижимая бок, куда Ланда в панике всадил ему локтем. Но отступать было некуда. — Я все расскажу… Но только не здесь, на дороге. В машине. Здесь слишком… открыто. Он снова бросил «растапливающий» взгляд в сторону лейтенанта. Рейн смотрел на него, а самого уже тошнило от этого человека. Ему хотелось не спрашивать, а выбить из Ланды ответы вместе с зубами. Но вместо этого он, не отводя недовольного взгляда от Ганса, бросил через плечо: — Хьюго, стукни-ка его разок. Он имел в виду короткий, отрезвляющий удар по шее или по лицу. Штиглиц, стоявший все это время как мраморная статуя, медленно перевел взгляд с Рейна на Ланду. Его лицо оставалось бесстрастным. Затем, без всякой злобы, он легко пнул Ланду коленом под зад. Эффект был чисто психологический. Ланда ахнул от неожиданности и сделал шаг вперед, чтобы сохранить равновесие. Его «ангельское» выражение сменилось гримасой глубочайшего, искреннего оскорбления. Он выпрямился, смахнул пыль с брюк уже без прежнего изящества, его лицо стало вновь усталым, бледным, с темными кругами под глазами. — Ладно, ладно… — сдался он, а в его голосе прозвучало непривычное для него раздражение. — Хельстром. Он в Париже. На улице Кампон, двенадцать. Это частная, хорошо охраняемая квартира. Он переехал туда две недели назад под предлогом инспекции парижского Гестапо, но на самом деле бежит от… неблагоприятного внимания в Берлине. У него там «коллекция». И несколько «подопечных», с которыми он… работает. Я знаю расписание его выездов и пароль для связи с наружной охраной. Он говорил быстро, деловито давая ту самую информацию, ради которой все это затевалось. Его взгляд теперь бегал между Рейном и Штиглицем. — Лион и досье были страховкой. Чтобы у меня было что предложить, если… если остальное не сработает. Но сейчас, — он кивнул на Штиглица, чье внимание теперь было приковано лишь к нему, — я понимаю, что промедление смерти подобно. Для меня в первую очередь, так что вот вам адрес. Прямой путь без банков, без бумаг. Берете меня с собой — я проведу вас через охрану. Расскажу.. кратко расскажу, когда лучше подойти. Вы получите своего Хельстрома и не потеряете никого и ничего.