«Куда ведут дороги»

К вечеру, ужасно измотанные и нервные, они добрались до опушки леса неподалеку от Парижа, где у «Ублюдков» был основной, хорошо замаскированный лагерь. Путь прошел относительно спокойно, если не считать короткой истерики Ютивича, который, выйдя по нужде, с визгом, как у загнанной свиньи, ринулся обратно в грузовик, узрев на тропинке безобидного ужа. Ланда, наблюдал за этим молча, конечно он добавил «боязнь пресмыкающихся» в свой мысленный досье на каждого из своих странных тюремщиков. Когда Рейн начал сворачивать к лагерю, Ганс, выждал паузу и вновь заговорил. Его тон был неожиданно мурлычущим, как у ищущего ласки кота. — Лейтенант Рейн, скажите мне, пожалуйста… как вы относитесь к тому, чтобы сходить в кафе сегодня вечером? Вы бы отпустили своих солдат, при условии, если я оплачу счет? Рейн вскинул бровь, не отрывая глаз от дороги, петлявшей между деревьями. — Ты чё, серьезно? — в его голосе прозвучало недоверие, смешанное с усталой усмешкой. — Хм, ну я понимаю, что я мразь, сволочь и все такое, — Ланда развел руками в жесте смиренного принятия своей роли. — Но, тем не менее, мы доехали до Парижа, вы меня пока не убили, обработали рану, как умели, даже вещички мои прихватили. Признаться я удивлен вашим.. как бы сказать по-английски… благородством, Альдо. Вы ничего не взяли. Мне хотелось бы вас… отблагодарить. Если вы, конечно, не возражаете. Рейн задумался, медленно ведя грузовик между деревьями к скрытому убежищу. Мысль была заманчива, а его ребята были на пределе. Ульмер бледный как смерть, спит в кузове. Ютивич трясется от каждого шороха, ну а что? Человек до ужаса боится змей, гадюка в лице Ланды не в счёт. Доновитц молчит, но напряжен. Да и ему самому хотелось выпить так, чтобы забыться, том более платят не они, а этот немец.. плевать что он из австрийских Альп. С другой стороны… зачем идти в кафе, если можно просто забрать у Ланды деньги и послать кого-нибудь за провизией? Но это означало разделять группу, оставлять кого-то одного с Ландой или перевозбужденным Штиглицем в лесу. Тут в его голове возник логичный, но опасный план: послать Штиглица с Ландой. Пусть этот циник поработает, проветриться, поведет Хьюго в город, купит еды. Но Рейн тут же отбросил эту мысль. Штиглиц сейчас был как подоженная бомба замедленного действия. Его волнение перед близкой местью витало в воздухе своеобразной темной аурой. Отпустить его с Ландой в город — все равно что выпустить голодного волка на поводке, который крепко держит хитрая лиса. Ланда, почуяв слабину, мог бы нашептать Штиглицу что угодно, мог попытаться сбежать или, что не лучше, сдать его первому же патрулю Гестапо, выторговывая себе жизнь. Штиглица они бы уже не вытащили. А их главная цель — Хельстром — уплыла бы вместе с мечтами о мести. Нет, Штиглица нужно было держать близко, но под контролем. И Ланду — тоже. Грузовик остановился на поляне. В палатках едва заметно зашевелились остальные трое или двое солдат. Рейн выключил двигатель и повернулся к Ланде, лицо Альдо было слишком усталым, но не менее решительным. — Кафе — нет, — сказал он твердо. — Слишком много глаз, слишком много вопросов. Но поесть нужно. Вот что мы сделаем. — Он указал пальцем на Ланду, потом на Доновитца. — Ты и ты. Достанете из его сумки денег. Не все, столько, чтобы купить еды, вина и может, мыла нормального. Донни, ты поедешь с Ютивичем в ближайшую деревню. Купите быстро, что можно, без лишних разговоров и вернётесь. Понял? Потом он посмотрел на Штиглица, который уже стоял у открытого борта, его взгляд был устремлен в сторону Парижа, конечно же в сторону улицы Кампон двенадцать. — А ты, Хьюго, останешься здесь. Отдохнешь. Тебе понадобятся силы, на завтра. В последних словах было обещание. Непростое, тяжелое, но обещание о завтрашней мести. Ланда, понимая, что его план «отблагодарить» принял более прагматичную форму, лишь кивнул. Ганс достал из саквояжа пачку банкнот и протянул Доновитцу. — Пожалуйста, сержант. И… если найдете где-нибудь свежие булочки или круассаны… я был бы очень признателен, — добавил он с искренней вежливостью в голосе. Рейн смотрел, как Доновитц и Ютивич садятся на мотоцикл, найденный в лагере, а ранее отбитый у солдат Вермахта и исчезают в сумерках. Потом его взгляд упал на Ланду, который, сжавшись от вечернего холода, устроился на пне, все еще держась за бок. После на неподвижного Штиглица, на своих измученных людей, лишь затем на темнеющий вдали силуэт Парижа, где ждал Дитер Хельстром. Он вздохнул, достал свою фляжку с каким-то крепким алкоголем и промочил горло. Завтра все решится. А пока стоит отдохнуть, просто сидеть, слушать, как в лесу засыпают птицы и ждать, когда Доновитц с Ютивичем привезут еды. Можно ненавидеть Ганса Ланду чуть меньше, чем пять минут назад, потому что тот, хоть и по своим причинам, добровольно предложил денег. В наступающих сумерках лагерь затихал. Ланда сидел на пне, закутавшись в чью-то старую куртку и наблюдал, как Рейн проверяет оружие. Тишина, нарушаемая только треском костра и далеким воем какого-то животного, казалось, тяготила его. Ганс всегда предпочитающий звук своего голоса гнетущему молчанию, в конце концов не выдержал. — Лейтенант, — начал Ланда, чей голос звучал осторожно, но с привычной плавностью. — У меня к вам нижайшая просьба. Как я правильно понимаю, тут, у вас, телефона нету, но возможно, если мы будем в городе, я хотел бы позвонить… Он не успел договорить, Рейн резко поднял голову, острый взор голубых глаз, пронзил Ланду сквозь вечернюю дымку. — Ага, конечно, — прошипел он, откладывая в сторону разобранный пистолет. — По Гестапо соскучился? Боишься, как бы не забыли «Охотника за евреями»? Так и рвется язык доложить, где ты и с кем гуляешь? В голосе Рейна была не просто злоба, а едкая насмешка. Он вытаскивал это и швырял Гансу прямо в морду. Ланда даже не моргнул. На его лице промелькнуло легкое раздражение. — Как однообразно вы мыслите, — вздохнул он, с оттенком театральной усталости. — Нет, к Гестапо я испытываю… смешанные чувства, особенно в свете последних событий. Но вот женщина, которая ждет меня уже вторые сутки, более склонна звонить в случае проблем. — Он сделал паузу, давая словам нависнуть над Рейном. — Неужели вы хотите, чтобы скажем в дом к пожилой леди, которая нас приютила до Лиона, вломились эти отморозки и вытрясли из нее информацию? Она стара, она напугана. Она может сказать что угодно. Например, про грузовик, про итальянскую форму… или про американский акцент. Он бил в болевую точку — в ответственность Рейна за невольную жертву. Бабуля на ферме была его ошибкой, его незаживающей царапиной на совести, если таковая у него еще оставалась. Рейн сухо усмехнулся и подошёл ближе, в свете костра его лицо казалось вырезанным из темного дерева. — Так, если я тебя правильно понял, твоя любовница может позвонить в гестапо, хотя ее хахаль из СС, и плакаться, что Хансик не приехал? — Он передразнил манерную, сюсюкающую интонацию. — Очень трогательно. Романтика прямо таки. А если она позвонит, то что? Что-то измениться? Или все-таки начнут искать самого «пропавшего» оберста, который, как выяснится, был похищен партизанами? Твоя задница им будет нужнее, чем какая-то старуха. Ланда обиженно поджал губы. Его притворная «забота о невинной даме» не сработала так гладко, как он рассчитывал. — Лейтенант… — начал он с подчеркнутой вежливостью, — вы крайне грубы и бесчувственны. — Зато ты — истеричка первого класса, — заверил Рейн совершенно без сомнения. — Трещишь без умолку, строишь глазки, падаешь в обморок, а теперь еще и по телефону захотел поболтать с тетенькой. Армия Третьего Рейха, блять, держится на таких как ты. Неудивительно, что все летит к чертям. Он плюнул в костер, шипение слюны на углях прозвучало как окончательная точка в их споре. — Забудь про звонки, Ланда. Никаких телефонов. Твое дело — завтра провести нас к Хельстрому. А что будет с твоей «дамой»… — он пожал плечами, — надеюсь, у нее хватит ума сидеть тихо. Если нет… это будет на твоей совести. Ты сам втянул ее в эту историю, когда сел в поезд к ней на свидание с Гестапо на хвосте. Понял? Ланда не ответил. Он просто отвернулся и уставился в темнеющий лес. Его лицо в полумраке было непроницаемым, но в напряженной линии плеч читалось и разочарование, и злость, и возможно, крупица настоящей тревоги. Не за себя. За ту самую «пожилую леди» и свою даму сердца. Рейн, к своему удивлению, поймал себя на мысли, что в этот раз Ланда, возможно, говорил правду. Или, по крайней мере, часть правды. Это раздражало его еще больше, добавляло в и без того перегруженную чашу его ответственности еще один камень — за судьбу какой-то неизвестной француженки, которую полюбил или использовал этот проклятый нацистский щеголь. Ланда сидел сгорбившись, на том же пне, в накинутой на плечи чужой куртке, которая пахла дымом и потом. Ганс выглядел нелепо и уязвимо — как изысканный цветок, пересаженный в грязный горшок. Рейн, стоял у потухающего костра и не мог оторвать от него взгляда. Не совсем из симпатии, скорее из интереса. Ланда почувствовал этот взгляд и не поворачивая головы саркастично произнес, с легкой дрожью в голосе от влажного лесного холода: — Лейтенант, может, вы ко мне не равнодушны? Так пристально рассматриваете. Я, конечно, польщён, но должен вас предупредить – мое сердце, как и моя лояльность, заняты. Рейн фыркнул, но не стал отрицать. Вместо этого он подкинул в почти погасший костер сухую ветку, высекая сноп искр. — Ты гляди, цаца какая… не посмотреть на него, — проворчал он, имитируя сюсюканье. Потом его тон сменился, стал колючим и любопытствующим. — Скажи мне, Ханси, как человек, который лизал ручки… или что у вас там принято… министру: Хельстром на короткой ноге с Геббельсом? Ланда медленно повернул к нему голову. В его глазах отразилось пламя, но не понимание. — На… короткой ноге? — он повторил фразу с легкой гримасой, как будто не понимая незнакомое выражение. Идиома явно прошла мимо его лингвистического багажа. Рейн махнул рукой, отмахиваясь от тонкостей. — Ну, в друзьях у него? В фаворитах? Он же тоже к вам, в SD, норовит, да? Из своего гестаповского подвала вылезти. Ланда только сейчас понял суть вопроса. Он отодвинулся назад, а на его губах появилась та самая, лёгкая, уже знакомая Рейну улыбка. — Ах, вот о чем вы. — Он сделал паузу, собирая мысли. — Рейхсминистр Геббельс… человек со вкусом. Он ценит результаты, конечно. Но также он ценит… элегантность достижения. Интеллект. Умение вести беседу, а не просто выламывать двери. — Он посмотрел прямо на Рейна. — Хельстрому, чтобы припугнуть жертву, нужны плоскогубцы, чтобы вырывать ногти. Мне же… достаточно правильно посмотреть, улыбнуться, поговорить. Мы оба добиваемся истины, лейтенант. Но я делаю это, не пачкая рук. По крайней мере, не так очевидно. Он позволил этим словам повиснуть в воздухе, наслаждаясь контрастом, который сам же и создавал между собой и своим врагом. — Фюрер… — Ланда осторожно произнес титул, — …однажды отметил мою… методику. Она эффективна и не оставляет следов, которые могли бы смутить… публику. Хельстром же… — он слегка пожал плечами, — он мастер своего ремесла, не спорю. Но его ремесло — палач в подвале. Оно необходимо, но… его не выставляют на всеобщее обозрение. Им не восхищаются за утонченность. Геббельс заинтересовался им совсем недавно. И, поверьте, исключительно в корыстных целях — для проверки зданий, людей перед какими-то… мероприятиями. Грязная, техническая работа. А Дитер… — здесь голос Ланды стал почти шепотом, полным ядовитого удовольствия, — …наивно полагает, что его выбрали за заслуги. За старания. За обаяние. — Ганс тихо рассмеялся, это сухой, не особо приятный звук. — Он вообразил себя… моим конкурентом. Рейн слушал и его тошнило от этого откровенного, циничного самовосхваления, он также видел правду в этом, как и то, что Ланда управлял людьми, словами, взглядами. Видел, как тот едва не обвел вокруг пальца его самого. Хельстром был монстром в привычном, человеческом смысле. Ланда же был монстром иного типа — расчетливым вирусом, поражающим разум, а не плоть. — Так что, — резюмировал Ланда, снова закутываясь в куртку, — отвечая на ваш грубый, но любопытный вопрос: нет, Хельстром не «на короткой ноге» с Геббельсом. Он — как одноразовый инструмент, от которого несёт кровью и подвалом. А такие инструменты, лейтенант, после использования… либо тщательно моют и прячут подальше, либо… ломают и выбрасывают. Боюсь, Дитер, в своем тщеславии, этого так и не понял.