«Куда ведут дороги»

Пока в лесу между двумя военными шла тонкая психологическая дуэль, в деревушке Сан-Клу разворачивалась не менее интересная сцена. На окраине, в булочной, пропахшей табаком хозяина, чьими то слащавыми духами и хрустящей корочкой свежего хлеба, за прилавком стояла дородная женщина в переднике. С улыбкой, застывшей в предвкушении малого чуда торговли, она встретила двух странных «итальянцев» в форме, чья нервозность была ощутима физически, словно жар от печи. Доновитц, ощутившый себя послом враждебной державы в глубоком тылу врага, взял инициативу в свои руки. Выставив указательный палец, он ткнул им в сторону румяных багетов и чеканя каждый слог, словно заклинание, произнес: — Uno… pane. Sì? [Один… хлеб. Да?] Улыбка женщины стала еще шире, озарив лицо светом внезапной симпатии. Итальянцы! Союзники! К тому же в форме — очень даже ничего. Она закивала, кокетливо хлопая ресницами, и протянула ему багет. Доновитц, не заметив флирта, принял хлеб, чувствуя себя триумфатором-лингвистом. Затем его палец указал на сыр. — Formaggio. Due. [Сыр. Два] Еще одна малая победа. Но тут в их хитровыебанную игру слов вступил Смитсон Ютивич. Взгляд его упал на корзинку с пухлыми, подрумяненными булочками и лицо озарилось незамутненной радостью ребенка, увидевшего игрушку. Забыв о коварстве мира, он обернулся к Доновитцу и выпалил на чистейшем, звенящем английском: — Oh, buns! Donnie, that canny rat asked for some, let's get some? [О, булочки! Донни, этот хитрый крыс попросил немного, давай возьмём?] Доновитц на секунду замер, рука с сыром застыла в воздухе. Улыбка сползла с лица женщины, как плохо нанесенный грим. Взгляд ее метался между двумя «итальянцами». Английский в оккупированной Франции, из уст солдата в форме союзника.. подозрительно, не находите? Донни с трагической неотвратимостью фатума, закатил глаза к небу. Эдакий жест, исполненный многослойного, вселенского разочарования — немой крик души того, кто тащит на себе воз миссии, груженный идиотами. Паника была не в его стиле, но внутри, в глубине души, он уже проклинал тот час, когда согласился ехать именно с этим любителей сладенького. — Scusi, signora [Извините, мэм], — прохрипел он, натянув на лицо идиотскую улыбку. — Mio amico… stupido. Parla… inglese per… esercizio. Sì? Per finta. Lui vuole… questi. [Мой друг… тупица. Он говорит… по-английски для… практики. Да? Притворись. Он хочет… вот это.] — Он ткнул пальцем в булочки, потом в Ютивича и описав пальцем круг у виска, поставил интернациональный диагноз: «он дурачок». Женщина, все еще цепляясь за остатки доверия, но уже утратившая радушие, нехотя кивнула и завернула булочки. Деньги были взяты быстро, без улыбки, и дверь лавки захлопнулась за ними с сухим, недвусмысленным стуком. На улице Доновитц, довольно нежно схватил Ютивича за шиворот, и лишь в целях что бы Ютивич молчал оставшуюся дорогу, а не оправдывался,прошипел тому в ухо: — Ты. Еще один звук по-английски при не наших — и я сдам тебя лейтенанту Хиконсу на курсы немецкого и французского. Ясно? Ютивич, осознав всю глубину своего падения, лишь виновато хлопал глазами, прижимая к груди пакет с провизией, как щит.

***

В лесном убежище, в полуподвальной сырости, царил тяжелый дух земли и прелой листвы. Бойцы спали, укрывшись кто-чем, их дыхание сливалось с ночным шорохом. Ланда, привязанный Рейном к собственному ложу, на случай ночных поползновений или побега, с тоской оглядывал многочисленное убожество вокруг. Холод впивался в спину. Конечно неуютно. Изнеженная, холеная натура его восставала против грубой соломы и промозглой мглы. Он дернул веревку, привлекая внимание Рейна, возившегося с узлами. — Could you give me a… Kissen, please? [Не могли бы вы дать мне… поцелуйчик, пожалуйста?] — вырвалось само, на чистом автоматизме от усталости — вежливая просьба с единственным немецким словом, вплетенным в английскую фразу. Он просто хотел подушку . Рейн привыкший к простоте и обычным делам, уловил в этом «кисс'н» знакомое «kiss». Акцент, усталая интонация — всё сложилось в пазл, не требующий разгадки. На лице Альдо расцвела садистская улыбка. Он посмотрел на Ланду — жалкого, связанного, в чужой куртке, с этой аристократичной физиономией, жаждущей комфорта. Голос его стал приторным, как патока. — Я-то тебя поцелую, Ханси, — проворковал он, наклоняясь к самому лицу пленника. — Не отмоешься потом. Но и ты меня поцелуешь. Только уже туда, куда я скажу. Он хмыкнул и дернул веревку на запястьях Ланды, проверяя узел. Слишком сильно, веревка агрессивнее впилась в кожу. Ганс раздраженно цокнул языком. Не от словесной грубости Рейна — он привык к ней, как к шуму дождя. Его взбесила боль, тупая, бессмысленная физическая грубость, мешающая единственному желанию — забыться сном. Он дернулся, пытаясь ослабить узел и утратив контроль, выпалил на более раздраженном английском, глядя прямо в глаза этому «Аппчу»: — Aldo… you are a vulgar person. [Альдо… ты пошлый человек.] — В голосе его звучала такая искренняя обида, на какую только способен уставший человек. — No, I'm not talking about kissing. I… would like to put something under my unhappy head. Or is that not allowed either? [Нет, я не говорю о поцелуях. Я… хотел бы подложить что-нибудь под свою несчастную голову. Или это тоже запрещено?] Он кивнул на пустое, голое место, где должна была покоиться его «несчастная голова». В этих словах было столько неподдельной усталости и горечи, что даже Рейн на мгновение замер. Он посмотрел на Ланду. Тому по паспорту пятьдесят лет. Мужчина, война для которого была канцелярской работой, допросными и светскими раутами. Который, вероятно, никогда не спал на голой, промерзшей земле в конце октября. И рядом — он, Альдо, сорок лет, прошедший окопы, грязь, смерть, спавший где придется, как придется и с кем придется. Контраст разителен, словно столкновение двух миров. Рейн почувствовал не жалость — а новую, острую волну брезгливого презрения, приправленную скучающим любопытством натуралиста. — Ой, смотрите-ка, — протянул он, сохраняя медовую интонацию, но с явной насмешкой. — Зайчик хочет спать. Головку больно класть на жесткое? Хочешь, чтобы я поцеловал в лобик и спел колыбельную? Он развязал узел, достал из-под вещмешка свернутую куртку и с утрированной, издевательской нежностью сунул ее под голову Ланде. — На, Ханси. Подушечка. Для твоей несчастной головки. — Он с грубоватой лаской провел рукой по его волосам. — Ты же у нас не воевал. Ты у нас интеллигенция. Бумажки марал, язычок и носик свой совал куда не надо. А тут — природа, сырость… тяжело, да? Спи, детка. Он отдёрнул руку и отвернулся, укладываясь на своем месте. Но слух его продолжал ловить дыхание Ланды. А в голове, как заевшая пластинка, крутилась мысль: «Пятьдесят лет, а ведет себя как избалованная любовница. Интересно, как его вообще носила земля? И как он умудрился стать тем, кем стал, будучи таким… нежным цветком?» Спасибо несколько минут дверь полуподвала распахнулась с грохотом, впуская поток холодного воздуха и две запыхавшиеся фигуры. Доновитц и Ютивич ввалились внутрь, нагруженные пакетами с провизией. В темноте, споткнувшись о чью-то протянутую ногу, Ютивич рухнул прямо на спящего Ульмара, врезавшись коленом тому в бок. Ульмар и без того едва живой после отравления, взвыл нечеловеческим голосом. — Где таких, недоношенных берут?— рявкнул Доновитц на Ютивича, тихо выплевывая слова с такой искренней злостью, что даже Рейн приподнял голову. Ютивич, пытаясь подняться и извиняясь перед Ульмаром, только мычал что-то невнятное. Полуподвал наполнился руганью, стонами и причиным запахом свежего хлеба, который чудом уцелел в этой свалке. Ланда, лежащий у ног Рейна.. сам Альдо сидел, прислонившись к стене, и даже не думал ложиться рядом с этим «нацистским отродьем», приоткрыл один глаз. В полумраке его лицо осветила лукавая улыбка. Он повернул голову и впился взглядом в профиль Рейна. — Знаете, — промурлыкал он тихо, даже интимно, — как называют недоношенных детей в Италии? Рейн, который пытался игнорировать хаос и мечтал только о тишине, медленно повернул к нему голову. В темноте его глаза сверкнули недобрым огнем. — Тебя, урод, не спится? — прошипел он. — Ну и как же? Ланда, не почувствовав подвоха, или, возможно, намеренно его игнорируя, расплылся в еще более широкой улыбке и с явным удовольствием произнес: — Al dente. На секунду в полуподвале стало тихо. Даже Доновитц перестал ругаться. Все, кто еще не спал, уставились на эту странную пару — связанного полковника СС и своего лейтенанта. Рейн вначале только поднял бровь. Его лицо не выражало ничего. Но в голове у него стучало: «Аль денте. Аль. Денте. Подозрительно похоже на… Альдо». Он глянул на улыбающегося Ланду. Посмотрел на нелюбимое довольное, расслабленное лицо, а его рука, сжимавшая веревку, дернулась. — Значит, al dente, говоришь? — переспросил он Ланда, только сейчас начиная осознавать, что что-то пошло не так, попытался сохранить улыбку. — Ну да… это итальянский кулинарный термин. Означает «на зубок», когда макароны чуть недоваренные и… Он не смог договорить, Рейн, не сказав больше ни слова, просто толкнул его ногой. Ланда будучи связанным и не имея возможности удержаться, с глухим стуком покатился по земляному полу, попутно врезавшись в чью-то сумку. — Будешь знать, как обзываться. Сам ты недоношенный, — буркнул Рейн, отворачиваясь и укладываясь на своем месте. — Сиди там и думай о своих макаронах. В полуподвале кто-то хихикнул скорее всего, Ютивич, несмотря на только что полученные нагоняи. Ланда, лежа на холодной земле в метре от Рейна, смотрел в темноту и мысленно проклинал свой конечно же не свой длинный язык, а тонкое мужское эго Рейна. Но в его груди, рядом с обидой, тлело и упрямое, наглое: «Ничего. Я еще вернусь». Прошел час. Может, два. Полуподвал затих. Слышалось только мерное дыхание спящих, изредка прерываемое чьим-то храпом. Рейн лежал с открытыми глазами, глядя в темноту и думая о завтрашнем дне, о Хельстроме, о Штиглице, о том, как не дать Ланде выкинуть очередной фокус. И тут он почувствовал движение. Что-то теплое и тяжелое навалилось на него. — Альдо… — раздался над самым ухом шепот, полный такой неподдельной, горечи, что мурашки побежали по коже. — Там холодно. Я… я не могу уснуть. Пожалуйста… можно мне лечь рядом? Я не буду мешать. Я обещаю. Я просто хочу поспать. Ну пожалуйста… Рейн повернул голову и в темноте увидел два глаза, блестящих, как у нашкодившего кота, который пришел проситься на постель. Ланда каким-то образом, несмотря на связанные руки, умудрился подползти и теперь почти лежал на нем, уткнувшись носом куда-то в плечо. — Ты… — начал Рейн, но Ланда перебил его еще более жалобным шепотом: — Я знаю, я наглый. Я знаю, я врун. Но сейчас я не вру. Мне действительно холодно и одиноко. У меня так болит голова.. бок и все. Пожалуйста, Альдо. Я буду тихо. Как мышка. Честное слово. Он прижался сильнее, явно пытаясь согреться. Его дыхание щекотало шею Рейна. В груди Альдо боролись два чувства: гигантская, всепоглощающая ненависть к нацистам, к этому конкретному нацисту в особенности и не менее гигантское раздражение на лгунов и манипуляторов. Он знал, что Ланда сейчас нагло пиздит врет. Или, по крайней мере, сильно преувеличивает. Что этот «холод и одиночество» — всего лишь способ вернуть утраченные позиции, забраться поближе, усыпить бдительность. Но в темноте, в тишине, прижавшись к нему практически всем телом, Ланда казался не опасным врагом, а просто… жалким и измученным. — Ланда, — прошептал Рейн в ответ так тихо, чтобы никто не слышал. — Если ты сейчас не уберешься, я тебя придушу. Не шумно, никто даже не узнает. Убирайся, пока я добрый. — Но там холодно… — снова захныкал Ланда. — Там, где ты будешь через минуту, будет еще холоднее. Гораздо. В могиле. — Рейн говорил абсолютно серьезно. Ланда понял, что на этот раз перегнул палку. Он вздохнул, с сожалением отлепился от теплого плеча и, шурша веревками, отполз обратно на свое холодное место. Но через пять минут, когда Рейн уже начал засыпать, он снова почувствовал движение. Ланда, как нашкодивший, но упрямый кот, снова придвинулся. Теперь он не наваливался, а просто прислонился спиной к его ногам, свернувшись калачиком. — Я только согреюсь, — прошептал он еле слышно. — И все. Я даже дышать тихо буду. Рейн дернул ногой, намереваясь пнуть упорного, но Ланда, как приклеенный, сдвинулся следом. Альдо понял, что если он продолжит его пинать, разбудит всех и придется объяснять, почему этот придурок снова лезет. А объяснять было нечего. Он просто… лез. — Черт с тобой, — выдохнул Рейн сквозь зубы, закрывая глаза. — Но если ты пикнешь, дернешься, или просто вздохнешь громче, чем надо, я тебе башку сверну. — Danke, — прошептал Ланда так тихо, что это было похоже на выдох.