«Куда ведут дороги»

Утро в полуподвале «Ублюдков» началось в шесть утра. Кто-то без энтузиазма жарил ветчину, кто-то проверял оружие, кто-то имитировал дбурную деятельность. Энди, один из рядовых развел небольшой костерок у входа и уже колдовал над сковородой, Ютивич суетливо раскладывал припасы, а Штиглиц молча протирал свой нож, глядя куда-то в сторону Парижа, сосредоточенным взглядом. Рейн проснулся от дразнящего запаха еды. Первая мысль, когда он заметил отсутствие пленного была примерно такой: «Ланда, этот наглый нацист сбежал.» Он резко дернулся, пытаясь сесть, но что-то теплое и тяжелое, прижимающееся к его ногам под одеялом, помешало движению. Рейн нарочно медленно откинул край пледа и увидел само ясное солнышко – Ганса Ланду. Тот лежал, свернувшись калачиком, уткнувшись носом в колено Рейна, и сладко сопел. Его лицо во сне было совершено расслабленным. Ни следа от привычного образа гениального «эсэсовца». Только усталость и какое-то беззащитное выражение. Веревка на его запястьях ослабла, но не настолько, чтобы можно было освободиться. Он прижимался, как замерзший котёнок, нашедший самый теплый угол в доме. Рейн смотрел на это лицо, а внутри него бушевали разного рода эмоции. Ненависть, раздражение и что-то еще, чему было идеальное название – восхищение от этой упорности и наглости. Ему хотелось пнуть эту холеную морду, швырнуть его лицом в стену, ибо нефиг было лезть к нему под одеяло. Но Рейн сдержался, даже для него, при всей его грубости и нелюбви к нацистам, пинать спящего связанного пленного, прижимавшегося к ногам, было как-то.. подло. Но и оставлять это безнаказанным он не мог. Альдо осторожно, чтобы не разбудить остальных раньше времени, протянул руку. Двумя пальцами — указательным и большим — он ухватил Ланду за веко и аккуратно приподнял его, открывая спящему один глаз. Он ждал, когда это теплое, беззащитное создание проснется и поймет, что его застукали. Ланда дернулся во сне, сквозь сон он почувствовал что-то странное — чужеродное прикосновение к глазу. Еще не проснувшись, мозг пытался обработать сигнал. Веко сопротивлялось, но чужие пальцы был настойчивы. Он открыл глаза и увидел прямо перед собой – на расстоянии выдоха – суровое лицо Альдо Рейна, с недобрыми глазами, в которых ясно был дан спойлер к сегодняшнему дню: «Попался, гаденыш. Тебе пиздец». Ланда не смог закричать. Он вообще не издал ни звука, только моргнул — один раз, второй, пытаясь сфокусироваться и понять, что происходит. Его другой глаз оставался закрытым, создавая жутковатый, комичный эффект полусонного циклопа. — Доброе утро, Ханси, — прошептал Рейн с садистской лаской. — Хорошо спалось на моих ногах? Ланда наконец осознал свое положение. Он лежал, прижавшись к ногам своего пленителя, который сейчас держал его за веко и смотрел так, будто он, Ганс, провинивлся в чем-то. Унижение абсолютное, но даже в этой ситуации его сонный разум не отключил защитные механизмы. — Альдо…— прошептал он в ответ, его голос был хриплым со сна, но в нем уже прорезались знакомые нотки. — Надо же какой… интимный способ будить людей. Вы всегда так приветствуете гостей? Или это только для служащих в SS такая привилегия? Рейн отпустил веко и толкнул его голову легонько, но достаточно, чтобы Ланда перекатился на спину. — Гостей? — переспросил он, все еще шепотом, но с нарастающей злостью. — Ты себя гостем называешь? Ты — пленный, который внаглую залез под одеяло к своему конвоиру. У меня есть все основания прибить тебя прямо сейчас, пока остальные жрут свой завтрак. Ланда, теперь уже лежа на спине и глядя в темный потолок, позволил себе слабую, но все же улыбку. — У вас были все основания прибить меня уже раз двадцать. И вы этого не сделали. Почему? — Он повернул голову и посмотрел на Рейна. — Неужели я стал вам дорог? Рейн скривился так, будто надкусил лимон. — Ты мне дорог, как заноза под ногтем, Ланда. Только ты пока нужен. Теперь вставай, пока я не передумал и не заставил тебя завтракать с Ульмаром — от него до сих пор марганцовкой несёт. Он резко поднялся, отбросив плед, и Ланда, оставшись без его тепла, поежился от утреннего холода. Но в его хитрых глазах, пока он смотрел на спину Рейна, удаляющуюся к костру, заблестело немыслимое удовлетворение. Ланда поднялся, насколько позволяли туго стянутые веревки, и, стараясь сохранять достоинство, неспешно направился к компании, расположившейся вокруг походного костерка. Его походка была слегка скованной, но спина оставалась прямой, а подбородок приподнятым — привычка, въевшаяся в плоть и кровь. Как только его фигура появилась в поле зрения сидящих, воздух наполнился дружным, почти рефлекторным приветствием. — О, явился, — протянул кто-то. — Пидорок проснулся. — С добрым утром, «принц», — добавил другой. — Выспался? — Гляди, как вышагивает. Прямо лебедь на пруду, — хмыкнул третий. Ланда остановился, окинул всю компанию своим фирменным взглядом — слегка насмешливым, слегка снисходительным, словно профессор, наблюдающий за возней первокурсников. — Джентльмены, — начал он, и его голос, хрипловатый со сна, но именно он заставил кое-кого притихнуть. — Я понимаю, что мое общество для вас... непривычно. Но позвольте заметить: это всего лишь эффект Парижа. Города, где даже самый грубый солдат через неделю начинает носить шелковый платок на шее и заказывать круассаны с томным взглядом. — Он сделал паузу и добавил с невинной улыбкой: — Не пройдет и месяца, как вы сами будете называть друг друга „mon chéri“ и спорить о преимуществах Бордо перед Бургундией. Несколько секунд стояла тишина. Потом кто-то фыркнул, кто-то закашлялся, скрывая смех, а Энди Коган, все еще обиженный на мир свои остриженные кудри, буркнул что-то неразборчивое, но без прежней злобы. Рейн, наблюдавшей за этой сценой с каменным лицом, не выдержал — фыркнул. — Красиво излагает, собака, — сказал он, обращаясь к своим, но глядя прямо на Ланду. — Учитесь, пока он жив. Ланда слегка склонил голову, принимая комплимент с той самой сдержанной грацией, от которой у его бывших коллег подкашивались колени. Только на секунду, мельком, его губы нежно произнесли: „Merci“. Глаза же его оставались настороженными. Он подошёл ближе и бросив заинтересованный взгляд на котелок, вежливо поинтересовался: — Чем планируете угостить? Надеюсь, не той же… субстанцией, что вчера? Коган, угрожающе стоявший у костра с ложкой в руке, злобно зыркнул на него. Каша в котелке подгорала, он это знал. Его кулинарные таланты, как и таланты большинства «Ублюдков», ограничивались умением поджарить бекон до состояния угля. Сейчас он сражался с овсянкой, которая упорно прилипала ко дну. — Жрать дадут – спасибо скажешь, — огрызнулся он, помешивая еще яростнее. Но теперь вставал более деликатный вопрос: кто будет кормить пленного? Развязывать Ланду никто не собирался – слишком рискованно. Вилки, которые Арчи Хиконс привез в прошлый раз, куда-то волшебным образом испарились (скорее всего, осели в чьих-то вещмешках как сувениры). Кормить с рук? Энтузиазма это не вызывало. Ланда, при всей своей утонченности, мог и куснуть, и лизнуть, и вообще вести себя непредсказуемо. — Может, ему в миску налить и поставить, как собаке? — предложил кто-то. — Пусть сам лакает. — Ага, и уткнется мордой в кашу, — возразил другой. — Потом отмывай его. Ланда слушал эту дискуссию с оскорбленным видом, но внутри него зрело непознанное ранее чувство. Они обсуждали его как домашнее животное, это было унизительно. Но в то же время забавно. В своей прежней жизни он редко попадал в ситуации, где его «кормление» становилось предметом военного совета. Рейн молча наблюдал за этой сценой. И чем дольше он смотрел, тем больше ему нравилась идея, которая зрела в его голове. Этот блондинистый ариец, «Охотник за евреями», оберст СС, который считал себя венцом творения — сейчас был полностью зависим от тех, кого его идеология называла «недочеловеками». Без них он не мог поесть, не мог сходить в туалет, не мог даже почесаться. Идеальная иллюстрация того, как быстро рушатся все теории о превосходстве, когда человек оказывается один, связанный, в окружении врагов. — Ладно, — сказал он, поднимаясь. — Хватит споров. Он подошёл к Ланде, взял его за локоть, связанные руки не позволяли Гансу сопротивляться, и усадил на пенек рядом с костром. Потом взял миску, зачерпнул туда каши из котелка, игнорируя недовольное лицо Когана, и сел напротив. — Будешь жрать с моей руки, — сказал он без тени усмешки, просто констатируя факт. — Как ручной хомячок. Открывай рот. Ланда замер. Все «Ублюдки» уставились на эту сцену, как на представление в цирке. Штиглиц, сидевший чуть поодаль, даже оторвал взгляд от своего ножа, чтобы понаблюдать. Ланда смотрел на ложку, зажатую в грубой руке Рейна. Потом поднял глаза на его лицо. В глазах Рейна не было ни насмешки, ни злобы. Только холодное, методичное удовольствие от демонстрации власти. Он не унижал Ланду криком или оскорблениями. Он просто делал его зависимым. И это было страшнее любых слов. — Ну? — поторопил Рейн. — Каша стынет. Или ты не голоден? Ланда медленно чуть открыл рот. Рейн аккуратно, засунул туда ложку. Ланда быстро проглотил. Каша была подгоревшей, без соли и сахара, но это хоть какая-то горячая еда. — Молодец, — похвалил Рейн с той же пугающей, спокойной интонацией, зачерпывая следующую ложку. — Хороший мальчик. Вокруг раздались сдавленные смешки. Кто-то даже зааплодировал. Ланда сидел, чувствуя, как краска стыда заливает его щеки. Он ел с руки врага перед всеми и даже не мог ничего сделать. Только глотать и ждать, когда это кончится.