«Куда ведут дороги»

Ганс Ланда, словно экзотический зверек, что поначалу скалил зубы, а теперь смирился с неволей, сидел на замшелом пне. Он наблюдал, как эти «прекрасные люди» собираются в путь. Язык его, острый и длинный, всегда жил своей жизнью, отдельно от разума. Когда Альдо Рейн проходил мимо, лениво откусывая от багета, Ланда не выдержал. Ему отчаянно нужно было вернуть себе контроль над реальностью, перестать быть просто пленником, просто телом, которое пинают. — Знаете, лейтенант, — начал он с той самой небрежной, чуть насмешливой интонацией, которая так бесила Рейна. Если бы я знал, что в плену меня будут кормить с ложечки такие заботливые руки, я бы сдался гораздо раньше. Особенно учитывая, как трогательно вы заботитесь о том, чтобы каша не обожгла мои нежные… Он наверное хотел сказать «уста», не договорил. Рука Альдо с хлебом остановилась на полпути ко собственному рту. Он повернулся к Ланде с той особой, тщательно выверенной медлительностью, от которой у нормальных людей холодело внутри. На его лице не было ярости. Только легкая, почти скучающая усталость. И вот это было по-настоящему страшно. Ганс, знаток человеческих душ, прекрасно понимал: довести Рейна до крика — надо было очень постараться. — Ланда, — голос Рейна прозвучал тихо, но эхо его разнеслось по поляне, заставляя замолчать даже лесных птиц. — Ты меня уже достал. Если ты забыл подробности нашего уговора — так и скажи. Ничего страшного. Он сделал эффектную паузу, наслаждаясь побледневшим лицом эсэсовца, и перевел взгляд на пригорок. Там, греясь в лучах утреннего солнца, сидел Доновитц. Он не просто сидел — он методично, с какой-то дьявольской лаской, водил точильным камнем по лезвию ножа. Солнце играло на стали, высвечивая бурые, засохшие разводы у рукояти. Доновитц, поймав взгляд командира, понимающе фыркнул, коротко кивнул и, не проронив ни звука, поднялся. Его широкая, мощная спина скрылась в темном провале полуподвала, откуда тут же донеслись глухие звуки — кто-то ворочал инструменты, искал биту. Альдо Рейн, словно ничего не случилось, с какой-то показной, расслабленной ленцой принялся собирать себе сэндвич. Он аккуратно намазывал масло, укладывал ломти сыра — идеальная картина безмятежного завтрака на природе. — Донни сейчас тебе память подлечит, — бросил он, не глядя на Ланду, сосредоточенно нарезая сыр. — Знаешь, за что твои же немецкие солдаты прозвали его «Жид-медведем»? Ланда судорожно сглотнул. Он знал. Он читал сухие строчки донесений об этом человеке, который не оставлял свидетелей. Точнее, оставлял, но те уже ничего не могли рассказать. Забивал битой до смерти. Несколькими ударами. Настоящий медведь из Бостона. — Знаю... — выдавил он из себя, лихорадочно пытаясь собрать разбегающиеся мысли. — Но, Рейн, подождите, вы меня не так поняли! Рейн откусил от сэндвича, тщательно прожевал, запил водой из фляги. Только после этого он повернулся к Ланде. Лицо его было абсолютно спокойным, даже добродушным. — Я так не считаю. Но ладно. Знаешь, Ланда, я сегодня в очень хорошем настроении, — он улыбнулся, и от этой широкой, открытой улыбки у оберштурмбаннфюрера по спине побежали ледяные мурашки. — Так что давай, объясняй. Пока Донни биту ищет. Ланда заговорил быстро, сбивчиво, слова горохом сыпались с губ. Он пытался удержать реальность, которая стремительно ускользала из рук. — Альдо, я ничего такого не говорил! Ничего я не забыл, все помню! Давайте обойдемся без насилия? Рейн жевал, слушал, кивал в такт своим мыслям. Проглотив, он начал загибать пальцы, отчеканивая вердикт: — Имей в виду, крыса крашенная. Либо ты — информатор и карта к Хельстрому. Либо... — Либо ваша секс-кукла? — выпалил Ланда с нервной, истеричной усмешкой, цепляясь за последний шанс перевести все в шутку, в фарс. Рейн окинул его долгим, тяжелым, оценивающим взглядом — с ног до головы. Глаза его скользнули по впалой груди, тонкой шее, мышиного цвета волосам. — Не то, — отрезал он буднично. — Ты не в моем вкусе. Либо ты — груша для тренировок Донни. — Он выдержал паузу и, с нажимом, как вбивая гвоздь, добавил: — Ферштейн? До Ланды дошло, все это зашло слишком далеко. Рейн не шутил. За его спиной, словно материализовавшись из кошмара, уже маячила фигура Доновитца. Тот лениво поигрывал видавшей виды бейсбольной битой. — Понятно, понятно! — затараторил Ланда. — Слушайте, я все помню. Хельстром. Париж. Улица Кампон, двенадцать. Я даже больше скажу. По выходным он любит… развлекаться. Но в пятницу вечером он почти всегда дома. Рано приходит, готовится к субботе. А сейчас – утро пятницы. Если мы выедем сейчас, к вечеру будем на месте. Застанем его, так сказать, «тепленьким». Скорее всего, одного и без охраны. Рейн слушал, жевал, кивал. Потом бросил короткий взгляд на Доновитца. Тот вопросительно приподнял бровь: отставить биту? — Слышал, Донни? — лениво поинтересовался Рейн. — Говорит, застанем его «тепленьким». Доновитц хмыкнул — прозвучало это как ворчание медведя, вышедшего из спячки, — но биту тот не убрал. Просто переложил в другую руку, давая понять: никуда она не денется, по щелчку пальцев, всегда под рукой. — Ладно, — Рейн поднялся, отряхивая крошки с рук. — Поверим на слово. Но если что, — он кивнул в сторону Доновитца, — он всегда рядом и всегда начеку. Понял? — Да, — выдохнул Ланда, делая жалкую попытку встать. Через полчаса лагерь исчез, словно его и не было. Их грузовик, снова выехал на разбитую дорогу. В кабине, как и прежде, тесно расположились Рейн, Ланда и Доновитц, благо цитрусовый шлейф за ночь выветрился. В кузове, под присмотром Штиглица, тряслись остальные. Ульмар, все еще бледный, но цепляющийся за жизнь с упрямством репейника, сидел, закутавшись в одеяло, и прожигал ненавидящим взглядом затылок Ланды, хотя тот сидел далеко и его была не видно. Штандартенфюрер смотрел в запыленное стекло на бесконечную ленту деревьев. До Парижа оставалось несколько часов. До встречи с Дитером Хельстромом — примерно столько же. Веревки больно терли запястья, но мысли его были заняты другим. Он лихорадочно просчитывал комбинации, пытаясь угадать, кто выйдет живым из этой встречи. Рейн, заметивший, что пленник к превеликой радости заткнулся, бросил на него короткий взгляд. — Не расслабляйся, — сказал он тихо, одними губами, чтобы слышал только Ланда. — Твоя очередь — сразу после Хельстрома. Если, конечно, ты не придумаешь, как стать еще полезнее. А ты наверняка придумаешь, так ведь? Ланда долго взирал на лейтенанта, с такой ненавистью, что Рейн, не меняясь в лице, просто ткнул его кулаком в бедро. Ланда, обиженно поджав губы и отвернулся к окну. Этот грубый, неотесанный американец видел его насквозь. Он знал, что Ланда будет бороться до конца, изворачиваться ужом и нагло лгать. Он давал ему эту возможность, потому что изворотливость Ганса выгодна им обоим. Спустя некоторое время грузовик мерно покачивался на ухабах, приближаясь к Парижу. В кабине царило молчание, ну и хорошо. Ланда дремал, прислонившись к дверце, Рейн сосредоточенно вел машину, а Доновитц поглядывал на мелькающие за окном пейзажи. Никто из них не знал, что всего в нескольких километрах позади разворачивается сцена, которая точно бы изменила многое.

***

Арчи Хиконс, британский офицер связи, приданный «Ублюдкам» мчался на трофейном мотоцикле, пытаясь догнать грузовик. Он был взмыленный, злой и опаздывал уже на полтора часа. А виной всему был чертов снайпер. Все началось с того, что Арчи, следуя к месту встречи, решил срезать путь через небольшую рощу. Там он и напоролся на немецкого снайпера, засевшего в ветвях старого дуба. Ситуация была критическая — вооруженный только пистолетом, Арчи оказался под прицелом. Но враг, вместо того чтобы стрелять, вдруг начал откровенно говоря ржать над ним, потому что на голове у Арчи красовался его фирменный синий берет — предмет гордости и, как выяснилось, главная мишень для насмешек. Снайпер, молодой парень с веснушчатым лицом, видимо кушавший на посту, сейчас никак не мог сосредоточиться на стрельбе, глядя на этот колоритный головной убор. — Mein Gott! — донеслось сверху сквозь смех. — Was ist das? Ein Papagei im Krieg? [Боже мой! Что это? Попугай на войне?] Арчи, пользуясь моментом, нырнул за ближайшее дерево. Но снайпер, вместо того чтобы бросить еду, сменить позицию, продолжал заливисто хохотать, периодически выкрикивая комментарии о цвете берета и его несоответствии военной форме. Винтовку Хиконс видел прекрасно, но снайпер, как-то халатно относился к своей работе. Арчи, человек долга и чести, не мог этого так оставить. Он, забыв о миссии, о грузовике, о важности предупреждения, начал подбираться к снайперу. Не чтобы убить — пистолет он в спешке оставил на мотоцикле. Просто подойти и надавать по шее этому наглецу, который смеет оскорблять символ британской армии. Он полз, пробирался, петлял между деревьями, а снайпер, увлекшись этим необычным зрелищем, то ли прицеливался, то ли просто наблюдал за «забавным голубым зверьком». В итоге Арчи, когда до немца оставалось метров пять, поскользнулся на мокрой листве и кубарем скатился в овраг. Когда он выбрался, снайпера и след простыл — видимо, решил, что с таким противником лучше не связываться, и ретировался, унося в душе радость от встречи с «английским клоуном». Арчи, грязный, злой и униженный, добежал до мотоцикла, завел его и погнал по дороге. Он знал: в Париже что-то готовится, так как видел колонны военных грузовиков, патрули SS усиленные посты Гестапо. Если «Ублюдки» сунутся туда без подготовки, их просто сметут. — Черт бы побрал этого снайпера! — орал он в ветер, вжимая газ до упора. Хиконс мчался, надеясь, что грузовик еще не ушел слишком далеко. В его голове уже созревал план: догнать, предупредить, а потом вернуться, найти этого улыбчивого шутника и поговорить с ним «по-мужски». Но грузовик ушел вперед. А в Париже, на улице Кампон, двенадцать ничего не подозревающий Дитер Хельстром допивал утренний кофе и просматривал документы, готовясь к новому дню «работы». Он еще не знал, что через несколько часов в его жизнь ворвется прошлое в виде Хьюго Штиглица, настоящее в виде странной компании переодетых диверсантов и будущее в виде собственной смерти. А пока он просто наслаждался утром, поправляя безупречный воротник черного мундира.