«Куда ведут дороги»

В груди Рейна скреблось липкое, недоброе предчувствие. Это въедливое, звериное солдатское чутьё, столько раз вытаскивавшее его из цепких лап смерти, сейчас впилось ледяными когтями под лопатку, настойчиво нашёптывая ледяным голосом: сегодня случится беда. И когда Доновитц, высунувший взлохмаченную голову в мутное оконное стекло, чтобы размять затекшую шею, сквозь стиснутые до скрежета зубы выдохнул: «Там патруль. Прямо на выезде», — Рейн лишь сильнее сжал побелевшими пальцами пыльный руль и недовольно вжал педаль тормоза. Тяжелый грузовик послушно замер, не доехав до коварного открытого пространства. Лейтенант, стараясь не шуметь, как призрак, аккуратно завел машину в спасительную глубину леса, за густые, колючие кусты. Сердце колотилось где-то в горле, горячей волной. Он выглянул из-за мокрой листвы: на пустынной трассе, метрах в трехстах, темнела угрожающая громада тяжелого армейского «Опеля» и два юрких мотоцикла с колясками, похожие на хищных жуков. Человек десять эсэсовцев в мышино-серой, ненавистной форме форме. Они не просто стояли — они тщательно, методично проверяли все что попадалось в их поле зрения. Останавливали каждую несчастную машину, въедливо заглядывали в кузова, требовали документы. — Похоже на полноценный блокпост, — прошептал Доновитц, вглядываясь вдаль. — Кажется, с собаками. — Не кажется, — мрачно, как приговор, отозвался Рейн, заметив овчарку, которую нервно водили вокруг чужих машин. — Вот же уебки. В кузове под брезентом послышалось глухое движение. Штиглиц, бесшумно приподняв тяжелую ткань, оценил обстановку и замер, превратившись в каменное изваяние. Его напряженный, горящий взгляд был прикован к блокпосту так, будто он уже видел там желанного Хельстрома. И тут Ланда, до этого сидевший в углу кабины тихо, как мышь, внезапно подал властный, чуть хрипловатый голос: — Лейтенант. Мне нужно, чтобы вы меня немедленно развязали. И верните мою фуражку. Рейн резко повернул к нему голову. Его тяжелый, свинцовый взгляд, казалось, мог прожечь дыру в идеально скроенном мундире Ланды. Альдо смотрел на него как на заклятого врага — коим Ганс, впрочем, и являлся. — Ты совсем охренел? — яростно прошипел он, брызгая слюной. — Сейчас, под самым носом у эсэсовцев, я тебя развяжу? Чтобы ты выскочил, как черт из табакерки, и заорал: «Хайль Гитлер, тут американцы!»? — Альдо, — голос Ланда был подчеркнуто спокоен, даже вкрадчив, хотя в глубине его темных глаз лихорадочно металась паника, которую он отчаянно пытался скрыть за маской надменности, — если вы не развяжете меня прямо сейчас и я не приведу себя в порядок, нас всех… мягко говоря, разорвут эти милые, но очень старательные собачки. У меня есть документы и четкий план. Но для этого мне нужны свободные руки и моя фуражка. Или вы и её умудрились профукать в этой суматохе? Доновитц переводил ровный взгляд с одного на другого, Рейн, казалось, колебался. Каждая секунда промедления липкой паутиной приближала их к неминуемому провалу. — Окей, — выдохнул Рейн, принимая волевое решение, и жестом приказал Доновитцу разрезать тугие веревки. — Но если ты только дернешься… — Я знаю, — перебил его Ланда, с наслаждением растирая затекшие, побелевшие запястья. — Вы прострелите мне колени. Можете не продолжать, эта угроза мне знакома. Он зачем-то потянулся к своему саквояжу, лихорадочно порылся в нем, извлекая несколько бумаг, потом залез снова и вдруг замер, словно наткнулся на невидимую стену. Его холеное лицо всего на миг исказила тень растерянности, но Рейн, следивший за ним как ястреб за беззащитным зайцем, моментально заметил эту мимолетную неуверенность. — Что? — рявкнул он, впиваясь взглядом в лицо полковника. — Мне нужна зажигалка, — сказал Ланда, нарочито не отвечая на прямой вопрос. — Или спички. У кого-нибудь есть? Доновитц молча протянул ему коробок потрепаных солдатских спичек. Ланда взял, повертел в изящных пальцах, потом снова уткнулся в документы. Рейн видел, как его пальцы чуть заметно дрожат — от чудовищного напряжения, от хронического недосыпа, от липкого, животного страха. Но работали они с пугающей, филигранной точностью. — Что ты делаешь? — не выдержал Рейн, нарушая тягостное молчание. Ланда поднял голову, и в его глазах уже плясали бесенята, сменившие недавнюю панику. — У меня есть письмо от Геббельса, — заговорил он быстро, но четко. — Личное приглашение меня и Хельстрома в одно уютное кафе. И стандартные документы о моем краткосрочном отпуске. Но проблема в том, что SS и Гестапо подчиняются лично Гиммлеру. А Геббельса они… мягко говоря, на дух не переносят. Он недавно имел неосторожность сказать рейхсфюреру, что человек с таким лицом, как у него, не должен рассуждать о чистоте арийской крови. — Ланда скривился в неприятной, хищной улыбке. — С тех пор их отношения, скажем так, прохладные. Рейн смотрел на него, не понимая, к чему ведет этот хитрый лис. — Поэтому, — продолжил Ланда, аккуратно отделяя восковую печать от одного из конвертов, — мне нужно, чтобы на приглашении стояла не какая-то жалкая красная канцелярская печать, а внушительная личная печать Гиммлера. У меня есть старый, незначительный документ с его печатью. Я перенесу воск. Это даст нам почти стопроцентную гарантию, что нас пропустят без лишних, дотошных вопросов. Он говорил и одновременно работал с ювелирной виртуозностью: нагревал печать над дрожащим огоньком спички, аккуратно снимал мягкий воск, переносил на нужный лист, прижимал, разглаживал идеальным ногтем. Со стороны это смотрелось как дьявольский фокус. Рейн и Донни смотрели, как завороженные. Фокусник, блин. Этот человек, всего минуту назад бывший беспомощным пленником, сейчас сосредоточенно колдовал над бумагами, творя на их глазах идеальную, безупречную подделку. — Ты уверен, что это сработает? — хрипло спросил Рейн, когда Ланда закончил и подул на еще теплую печать, остужая. — Уверен ли я? — Ланда усмехнулся, ловко надевая фуражку и поправляя безупречный мундир. — Лейтенант, на этой войне нет места глупой уверенности, только шансы. Я только что повысил наши призрачные шансы процентов на семьдесят. Остальное зависит исключительно от того, сможете ли вы, — он обвел насмешливым, оценивающим взглядом Рейна и Доновитца, — достоверно сыграть те незамысловатые роли, которые я вам только что написал, и не наделать роковых глупостей. Он открыл дверцу и легко выпрыгнул из кабины, на ходу поправляя безупречный мундир. Рейн и Донни переглянулись. — Да ты псих, — сказал Доновитц, невольно улыбнувшись. — Реальнее некуда, — устало вздохнул Альдо. — Но выбора у нас нет. Поехали. Грузовик медленно выкатился из леса и направился прямо в пасть к новому блокпосту. Ланда сидел в кабине, прямой как шомпол, с идеально спокойным лицом лицом, будто ничего экстраординарного не происходило. В руках он сжимал документы — хрупкий мостик между жизнью и смертью. Только сам он знал, что его маленькое «усовершенствование» — эта перенесенная восковая печать — может либо стать для них спасительным билетом, либо привести к немедленному расстрелу. В Рейхе на приглашениях, если они не вложены в конверты, восковых печатей никто не ставил. Но кто будет всматриваться в такие мелочи, если перед ними стоит самоуверенный, надменный оберст Ганс Ланда в относительно идеально вычищенном мундире и с безупречной выправкой? Грузовик медленно выкатился из леса и направился к новому блокпосту. Рейн вел машину с непроницаемым выражением лица, его руки, сжимавшие руль, были расслаблены — он сейчас простой водитель, равнодушный к происходящему. Доновитц сидел рядом с Ландой, массивная фигура в итальянской форме была напряжена, но внешне он выглядел как скучающий охранник. Ланда, прямой как шомпол, в мундире и фуражке, излучал такую уверенность, что, казалось, сам воздух вокруг него вибрировал от важности. Его лицо было бесстрастным, лишь лёгкая, едва заметная складка у губ выдавала напряжение. В руках он держал документы — стопка бумаг, от которой сейчас зависело всё. Первый солдат, молоденький ландсер с испуганными серыми глазами, поднял руку, приказывая остановиться. Рейн плавно затормозил, стараясь не дергаться. — Документы, — произнес солдат, заглядывая в кабину. Ланда медленно, с достоинством монарха, протянул ему стопку. Его взгляд скользнул по солдату, оценивая, и тут же потерял к нему интерес — словно перед ним был не человек, а предмет мебели. — Срочное задание, — произнес он холодно, даже не глядя на ландсера. — Личная инспекция оберста Ланды по поручению рейхсфюрера Гиммлера. Не задерживай. Солдат взял документы, но рассматривать их не торопился. Он явно чувствовал себя неуютно под этим ледяным взглядом. Из будки вышел унтер-офицер, постарше, с нашивками полевой жандармерии. — В чем дело? — спросил он, подходя. — Господин оберст... — начал солдат, но Ланда перебил его, даже не повышая голоса: — Унтер-офицер, я, кажется, ясно выразился. У меня приказ рейхсфюрера. Каждая минута задержки будет иметь последствия. Для вас. Унтер взял документы, пробежал глазами по тексту. Его взгляд упал на восковую печать. Он нахмурился, всматриваясь. — Господин оберст, — начал он осторожно, — здесь печать рейхсфюрера, но... приглашение? Обычно такие документы… — Унтер-офицер, — Ланда подался вперед, и его голос стал тише, но от этого еще злее. — Вы сейчас будете обсуждать со мной форму делопроизводства в канцелярии Гиммлера? Может, мне записать вашу фамилию и передать рейхсфюреру, что вы усомнились в подлинности его печати? Лицо унтера потеряло всякие яркие краски. Он еще раз взглянул на печать, на идеально сидящий мундир, на надменное лицо оберста, на молчаливых «итальянцев» в кабине и решил, что связываться не стоит. — Прошу прощения, господин оберст, — выдохнул он, возвращая документы. — Мы выполняем приказ. Проверяем всех кто едет. — Правильно, выполняйте, — отрезал Ланда, убирая бумаги. — Но быстрее. У меня нет времени на объяснения с каждым патрульным. Унтер козырнул и махнул солдату, чтобы опускали шлагбаум. Грузовик медленно тронулся, проезжая мимо замерших эсэсовцев, мимо овчарки, которая равнодушно проводила их взглядом. Ганс так и не получил похвалы. Рейн даже не повернул головы, буравя взглядом дорогу впереди. И лишь когда зеркала заднего вида перестали отражать стволы автоматов около блокпоста, Рейн позволил себе выдохнуть. Для любого другого сей звук потонул бы в шуме мотора, но не для Ланды. Острые, как у зверя, уши уловили эту секундную потерю контроля. — Можете не благодарить, — сказал Ланда с наиболее самодовольным видом. — Это моя работа. — Твоя работа — нагло пиздеть каждому встречному? — буркнул Рейн беззлобно, все же афера этого наглого нациста сработала. — Моя работа — делать так, чтобы люди верили моей лжи, — поправил Ланда, откидываясь на сиденье и закрывая глаза. — Как видите, я в ней неплох.