«Куда ведут дороги»

Древний, как сам Античный Рим, грузовик мерно и тяжело покачивался на разбитой, ухабистой дороге, неумолимо удаляясь от зловещего блокпоста, оставшегося где-то далеко позади, в клубах пыли. Рейн вцепившись в огромный руль, профессионально лавировал между ямами, но периодически косился в зеркала заднего вида — не появился ли у них проклятый «хвост», не мелькнет ли где вражеский силуэт. В кабине, пропахшей бензином, повисла тягучая, обманчиво-спокойная тишина, которая всегда бывает перед бурей. Доновитц сидел, неудобно прижавшись к холодной дверце, зажатый между ней и расслабленно откинувшимся на спинку сиденья спящим Ландой. Чувствовал он себя в тот момент селедкой в бочке. Доновитца что-то настойчиво раздражало. Что-то мелкое, едва уловимое, но от этого не менее бесящее, въедливое, словно песок, попавший в механизм часов. Он нахмурился и прислушался, стараясь отфильтровать шум надрывно ревущего мотора и надоедливую тряску подвески. Он покосился на безмятежного Ланду. Тот сидел с закрытыми глазами, откинув уставшую голову на спинку сиденья, расслабленный и опустошенный после пережитого на блокпосту стресса. Его бледное лицо было безмятежным, рот слегка приоткрыт, и при каждом сильном толчке машины его (как выяснилось не самые ровные) зубы начинали нервно, мелко и часто клацать. Сам Ланда, погруженный в тяжелую дремоту, этого, конечно, не замечал. Видимо, это был нервный тик, обострившийся от чудовищного перенапряжения последних часов. Доновитц дернулся, словно от зубной боли. Звук был тихим, но каким-то невероятно раздражающим — как настойчивый комариный писк в душной спальне, от которого нет спасения. Он медленно, но верно впивался в мозг, вытаскивая наружу всё накопившееся за день напряжение. — Альдо, — вдруг подал голос Доновитц, не в силах больше терпеть эту пытку. — Может, остановимся? Рейн лениво покосился на него, чуть приподняв брови. — Зачем? — Этот, — Доновитц дёрнул подбородком в сторону безмятежно спящего Ланды. — Он бесит. Зубами, блин, клацает. Выносит мозг. Рейн прислушался. И правда — тихое, назойливое «цок-цок-цок», идеально попадающее в такт тряске. Он посмотрел на расслабленное, почти ангельское лицо Ланды, на его безмятежно прикрытые веки, и вдруг неожиданно для себя почувствовал, что и его это начинает тихо бесить. Но останавливаться посреди дороги из-за такой ерунды? Смешно и глупо. — Ланда, — позвал он тихо, но настойчиво. Тот никак не отреагировал. То ли спал мертвецким сном, то ли мастерски притворялся. — Ланда! — рявкнул Рейн громче, перекрывая шум мотора. Полковник вздрогнул всем телом, словно от удара током, резко распахнул глаза и уставился на Рейна мутным, непонимающим со сна взглядом. — А? Что стряслось? Блокпост? Гестапо? — его голос был хриплым и испуганным. — Нет. Ты зубами клацаешь как кастаньетами. Бесит. Прекрати эту херню. Ланда моргнул, явно не понимая, о чем вообще идет речь. — Я… что делаю? — переспросил он, все еще находясь в плену сна. — Клацаешь, — рявкнул Доновитц, не скрывая раздражения. — Как голодная крыса в подвале. Перестань, а? Ланда прислушался к своим ощущениям. И правда, в повисшей на мгновение тишине кабины он уловил этот противный звук — цоканье. Он удивленно приоткрыл рот, пытаясь подчинить себе непослушную челюсть, но нервный тик, многократно усиленный усталостью и запредельным стрессом, не поддавался никакому сознательному контролю. — Извините, я не знал что вы такие чувствительные, — хмыкнул он, сжимая челюсти. — Я попробую. Он замер, стиснув зубы так сильно, что скулы побелели и заходили ходуном под тонкой кожей. Но стоило машине тряхнуть сильнее на очередной яме, как перенапряженная челюсть расслабилась, и ненавистное цоканье возобновилось с новой силой. Доновитц, едва сдерживая кипящее негодование, закатил глаза к потрескавшемуся потолку кабины и демонстративно отвернулся к грязному окну, бормоча под нос что-то неразборчивое, но, судя по интонации, крайне нецензурное. Рейн неожиданно прыснул, пряча усмешку в уголках губ. — Никак не можешь без звуков, Ханси? — спросил он насмешливо. — То говоришь без остановки, то зубами стучишь, как дятел. Ты вообще когда-нибудь замолкаешь? — Когда сплю, — огрызнулся Ланда, но его голос прозвучал обиженно и жалобно, почти по-детски. — И то, как выясняется, не до конца. Ланда чувствовал себя ужасно неловко. Он, человек, привыкший контролировать каждое свое движение, каждое слово, каждый взгляд, вдруг оказался не в силах справиться с собственным предательским телом. Ганс сидел, как на иголках. Он, великий и ужасный, не мог справиться с собственными зубами. А раньше мог. — Знаешь, Ланда, — вдруг задумчиво сказал Донни, не поворачивая головы и глядя на проплывающие мимо темные поля. — А ведь ты, оказывается, просто человек. Со своими закидонами. Ланда удивленно посмотрел на его затылок. — А вы считали, что я с Марса? — Ну, — Доновитц неопределенно пожал плечами. — Ты так выделывался, так строил из себя высшее существо, непогрешимого арийца, так выпендривался, нос задирал, прямо Цезарь. А тут — зубами клацаешь, как нашкодивший щенок, которого забыли покормить. Забавно. Ланда не нашелся, что ответить. Он просто молча сидел и изо всех сил старался контролировать непослушную челюсть, чувствуя себя одновременно глубоко униженным и, как ни странно, немного счастливым. Словно его заметили и похвалили? А старый грузовик всё ехал и ехал вперед, неумолимо приближаясь к огромному, уже неспящему Парижу, где их ждала встреча с Дитером Хельстромом. Странное чувство, когда тебя унижают, но так, будто ты свой. Именно там Ланде предстояло доказать, что он не просто «щенок» или того хуже не «дятел», а опасный и умный человек. Тяжелая машина мерно и сонно покачивался на ухабах, монотонно гудя двигателем, когда до домиков Парижа оставалось каких-то жалких полчаса. Рейн, в очередной раз сверившись с измятой, испещренной пометками картой, вдруг резко нахмурился, и его лицо, и без того суровое, стало по-настоящему мрачным. — Мы приедем слишком рано, — его голос прозвучал сухо и отрывисто, обращенный в никуда, в тяжелый воздух кузова. — Если твой драгоценный Хельстром на больничном, ровно в восемь утра его здесь не будет. Он либо дрыхнет без задних ног, либо уже умотал по своим гестаповским делам. Нам нужно где-то торчать до самого вечера. Ждать. Ланда, все еще заметно борющийся с предательским нервным тиком, дергавшим теперь и его щеку, неожиданно оживился. В его глазах мелькнула нездоровая искра. — Кафе, лейтенант! — выпалил он с несколько наигранным энтузиазмом. — Идеальное, неприметное место. Посидим, выпьем кофе, перекусим чем-нибудь, я, разумеется, оплачу. Париж просто кишит военными — на нас никто не обратит ровным счетом никакого внимания. А к вечеру, когда город укутают сумерки, мы тихо, как мыши, подойдем к дому Хельстрома. Рейн задумался, машинально пробегаясь взглядом по карте. В словах пленного была своя, железная логика. Но внезапно в его голову пришла другая, куда более практичная мысль. — Слушай, Ланда, — начал он, покосившись на полковника тяжелым, изучающим взглядом. — А ты сам-то где обитаешь? Ты же не первый год в этом Париже отираешься. У тебя наверняка должна быть какая-никакая, а квартира. Или ты предпочитаешь всю жизнь торчать в гостиницах и просаживать бюджет своего любимого Рейха? Ланда замер, а его холеное лицо, только что оживленное, в одно мгновение превратилось в абсолютно бесстрастное. Рейн, как опытный охотник на лжецов, уловил этот фальшивый переход моментально, кожей почувствовал подвох. — Ну? — поторопил он, в голосе появились стальные нотки. — Есть у тебя пристанище или нет? Или ты в будке какой-то овчарки Гестапо ночуешь? — Есть, — медленно, словно через силу, выдавил из себя Ланда. — Но… — Что за «но»? — вмешался Донни, тоже навостривший уши и почуявший неладное. — Квартира — это же просто сказка. И пересидеть, и нормально пожрать, и даже подремать по-человечески. Чего ты дергаешься? Ланда с ужасающей ясностью понял, что угодил в ловушку, расставленную собственными же руками. Его парижская квартира, безусловно, была идеальным, роскошным убежищем. Там было все: изысканная еда, свежая вода, мягкая, обволакивающая мебель, возможность легально затаиться в самом сердце города. Но именно там, в этом кажущемся безопасным гнезде, хранились вещи, способные выдать его с головой, уничтожить одним махом. Фотографии, письма, компрометирующие документы и что самое страшное, — неоспоримые следы его прошлой, темной жизни, которые эти дикари-«Ублюдки» непременно используют против него. — Моя квартира.. — начал он осторожно, тщательно подбирая скользкие слова, — она не совсем, как бы это сказать.. она не пуста. — В смысле? — Рейн прищурился, его глаза превратились в две щелки. — Там кто-то обитает? Твоя таинственная женщина? Та самая, которой ты так хотел позвонить? — Нет, — слишком поспешно и резко ответил Ланда. — Ее там нет. Но там находятся вещи. Сугубо личные. Которые я бы предпочел не- — Ах, личные вещи, — перебил его Рейн с едким, ядовитым сарказмом. — Бедный, ранимый оберст переживает, что его драгоценную коллекцию дамских кружевных трусиков увидят грубые, неотесанные американские солдафоны. До слез трогательно. Ланда оскорблено и нервно хмыкнул, дернув уголком рта. — Почему же только дамских? — вырвалось у него прежде, чем он успел прикусить свой длинный язык. Рейн медленно приоткрыл глаза и всем корпусом повернулся к нему. Донни тоже был, мягко говоря, обескуражен этим неожиданным, интригующим откровением. В кузове повисла тягостная, звонкая тишина. — Дело не в белье, лейтенант, — процедил Ланда, уже с трудом сдерживая раздражение. — Там документы. Мои личные документы. Которые, если вы их, не дай бог, найдете, могут… ну, скажем так, кардинально осложнить наше и без того шаткое сотрудничество. Донни понимающе, но как-то зловеще хмыкнул. — Ага, ясно. Компромат на самого себя, значит. Умно, ничего не скажешь. Но нам-то какое дело? Мы не Гестапо, нам на твои грязные секретики глубоко плевать. Нам нужно где-то приземлиться и не высовываться до вечера. Твоя роскошная хата — вариант просто идеальный. Ланда понял, что проиграл это скоротечное сражение. Все его жалкие отмазки разбивались о железобетонную, примитивную логику «Ублюдков». Им действительно был нужен безопасный, теплый угол. А его квартира подходила для этого как нельзя лучше. — Хорошо, — сдался он, чувствуя, как внутри все противно сжимается от леденящего дурного предчувствия. — Я отведу вас в свою квартиру. Но с одним непременным условием. — Каким же? — Рейн иронично выгнул бровь. — Вы не будете рыться в моих вещах. По крайней мере, пока мы там находимся. И не будете задавать мне дурацких, неуместных вопросов о том, что увидите. Рейн и Доновитц быстро, многозначительно переглянулись. В глазах обоих читалась одна и та же идея: «Ну уж нет, теперь-то мы точно перероем там каждый сантиметр». — Договорились, — с абсолютно непроницаемым, каменным лицом нагло соврал Рейн. — Веди, раз такое дело. Ланда обреченно вздохнул, всем своим существом осознавая, что ему ни капли не верят. Но выбора не оставалось. Он назвал адрес — фешенебельный, тихий район на левом берегу, в тени величественных каштанов Люксембургского сада. Через полчаса грузовик с приглушенным скрежетом остановился у элегантного, старинного дома с ажурными коваными воротами. — Красиво живете, господин оберст, — ядовито протянул Доновитц, оглядывая изящный фасад с лепниной. — Это всего лишь служебное жилье, — буркнул Ланда, поспешно выбираясь из душной кабины. — Предоставлено ведомством. Штиглиц и остальные бесшумно высыпали из кузова, настороженно озираясь по сторонам. Улица была безлюдна и прозрачно-пустынна — раннее, хрупкое утро, около 8-9 часов. — Заходим быстро и тихо, — скомандовал Рейн приглушенным голосом. — Ланда, чего ты там стоишь, открывай давай. Ланда, чувствуя себя последним предателем по отношению к самому себе, дрожащими пальцами достал тяжелые ключи и отпер массивную, дубовую дверь, обитую потемневшей от времени медью. Они вошли в просторный, залитый мягким светом холл с холодным мраморным полом и головокружительно высокими, расписными потолками. — Уютненько, однако, — присвистнул Ютивич, с любопытством разглядывая мраморную статую в нише. — Прямо как у людей. — Заткнись и проходи вглубь, — оборвал его Рейн. Он резко повернулся к Ланде. — Где у тебя тут кухня? Ланда молча, одними глазами, указал на массивную дверь направо, отделанную темным деревом. «Ублюдки» гурьбой, тяжело топая, потянулись туда, оставляя на некогда чистом паркете, мокрые следы. А сам Ланда так и остался стоять в одиночестве посреди роскошного холла, не в силах сдвинуться с места, глядя на широкую лестницу, уходящую на второй этаж. Там, в его спальне, в потайном, искусно скрытом тайнике за старинной картиной в тяжелой раме, лежали вещи, которые могли стоить ему не просто карьеры, а самой жизни. И теперь эти хрупкие, опасные улики находились в смертельной опасности — как и он сам.