«Куда ведут дороги»

Карточная игра угасла сама собой, рассыпавшись в прах, как догоревшая сухая ветка. Нездоровый блеск в глазах, он же азарт, угас, сменившись тяжелой апатией. Стало кристально ясно, что Ланда, этот дьявол в человеческом обличье, если и жульничает, то с таким изяществом, что придраться невозможно — только молча склонить голову перед искусством иллюзии. Ютивич, к своему собственному удивлению обнаруживший в себе талант картежника, утомленно зевнул, прикрывая рот ладонью, и откинулся на обитую мягкой тканью спинку стула. Доновитц, храня угрюмое молчание, машинально собирал карты в колоду. Рейн неотрывно смотрел в мутное окно на утренний Париж. Там, внизу, обычные, никем не гонимые люди выгуливали своих идеально вымытых собак и торопились по своим мелким, мирным делам, словно войны, этой всепожирающей мясорубки, не существовало вовсе. — Скучно, — выдохнул Ютивич, глядя на блеклое, нерешительное осеннее солнце, застрявшее в мутном небе. — Ага, — эхом отозвался Донни, не поднимая глаз от карт. — Джентльмены, — голос Ланды звучал бархатисто, с хрипотцой. — Я, с вашего позволения, сейчас просто вырублюсь. Прямо здесь, за этим столом. Но, если вы не против, я бы предпочел сделать это в антураже, более располагающем к релаксации. Он медленно, с усилием, открыл глаза, способные видеть душу насквозь — и вперил тяжелый взгляд в Рейна. — Я хочу принять душ. Смыть с себя эту липкую грязь. И поспать пару часов. Может быть, даже в своей кровати, — он грациозно поднял руку, останавливая готовые сорваться возражения. — Я прекрасно понимаю, что мой уровень вашего доверия стремится к абсолютному нулю. Поэтому я не против конвоя. Пусть кто-то из ваших бравых ребят сидит рядом, наслаждается зрелищем моего беспомощного сна, если это доставит вам такое садистское удовольствие. А вы пока можете предаваться любым радостям жизни. Читать, слушать это радио, пить, играть в свои карты, жечь шторы — хотя последнее я бы не рекомендовал, чопорные соседи наверняка вызовут полицию, и нам придется объяснять, почему в моей квартире столько вооруженных людей. Он обвел усталым, но цепким взглядом тесную кухню. — Здесь есть книги, журналы, граммофон. Радио работает. Я торжественно клянусь не устраивать побегов. Я просто хочу смыть с себя эту засохшую кровь и простите, въедливый запах пота. В конце концов поспать. Рейн смотрел на него долгим, буравящим взглягом. Ланда выглядел измотанным до невозможности. Под глазами залегли глубокие, синюшные тени, кожа приобрела нездоровую бледность, черты лица заострились. Даже его вечная, отточенная артистичность, кажется, дала трещину и посыпалась мелкой трухой. — Ладно, — неожиданно согласился Рейн. — Но с тобой пойдет кто-то из моих. — Он окинул взглядом присутствующих. — Энди. Ты. Энди Коган, все еще обиженный на весь белый свет, на вшей и лично на сержанта Доновитца за свои безжалостно остриженные кудри, которые торчали теперь жалкими колючками, кивнул и поднялся, как дисциплинированный, но глубоко несчастный солдат. — Пошли, принцесса, — буркнул он, пряча обиду за показной грубостью. — Покажешь, где у тебя ванна. Ланда с врожденным достоинством поднялся и плавно направился в ванную комнату. Энди, хмурясь, последовал за ним. Прошло минут десять томительного ожидания. Из ванной доносился лишь убаюкивающий шум воды. А потом дверь распахнулась, и оттуда вывалился Энди. Он был бледен как мел, глаза слезились, и он кашлял так, что, казалось, сейчас разлетится на части, как пересохшая глиняная миска. — Ты чего? — удивился Донни, откладывая колоду. — Он… — Коган беспомощно махнул рукой в сторону ванной, тщетно пытаясь отдышаться. — Он там… мыло… масло... Какое-то... ЛИТРАМИ! — выкрикнул он и снова зашелся надрывным кашлем. — Я думал, он моется, а он, видимо, решил устроить химическую атаку по всем фронтам! Это хуже, чем тот итальянский снайпер! Хуже! Рейн поморщился, да, это в духе Хансика. — Ладно, иди проветрись. Кто-то другой пойдет глядеть на это чудо. Но не успел он никого назначить, как в коридоре бесшумно появился Штиглиц. Он молча посмотрел на кашляющего, согнувшегося пополам Энди, потом перевел взгляд на приоткрытую дверь ванной и, не сказав ни слова, решительно шагнул внутрь. В ванной было жарко и влажно, как в тропическом лесу. Воздух был густым из-за пара, пропитанный сладкими, дурманящими ароматами. Пахло лавандой, ромашкой и еще чем-то приторным, тошнотворно-сладким. В большой, чугунной, старомодной ванне, по самую грудь в густой, как взбитые сливки, белой пене, возлежал Ганс Ланда. Его мокрая голова была томно откинута на край, глаза блаженно закрыты. Чуть ниже уровня пены, виднелась некрасивая, грубо перемотанная бинтами рана — перевязки намокли и окрасились тревожным, нежно-розовым цветом. Штиглиц плотно закрыл за собой дверь и прислонился могучей спиной к косяку. Сложил руки на груди, как надзиратель, и уставился на Ланду тяжелым, немигающим взглядом. Ганс, кожей почувствовав присутствие, открыл глаза. Увидел Штиглица и замер, превратившись в статую. — О, — выдохнул он с театральной интонацией. — Хьюго. А где наш маленький Энди? Сбежал с поля боя, не выдержав ароматерапии? Жаль. Я как раз собирался предложить ему опробовать масло розмарина. Говорят, оно невероятно расслабляет. Штиглиц смотрел не комментируя. Ланда под этим взглядом поерзал, инстинктивно стараясь, чтобы пена скрывала как можно больше. — Ты что-то хотел? — его голос слегка дрогнул. — Или просто решил скрасить мое одиночество? Присоединяйся, места предостаточно. Вода еще вполне теплая. В ответ – гробовое молчание. — Нет? — Ланда изогнул бровь. — Ну как хочешь. Могу прочитать тебе краткую лекцию о пользе гидротерапии. Древние римляне, знаешь ли... Хьюго не отвечал. — Не интересно? — в голосе Ланды впервые проскользнули нотки нервозности. — Mein Schatz, ты меня пугаешь. Честное слово. Скажи хоть что-нибудь. Спроси, как дела. Поинтересуйся, не утонул ли я в этой пучине. Что-нибудь. Штиглиц медленно, очень медленно перевел свой тяжелый взгляд с лица Ланды куда-то ниже. На уровень пены. На уровень прозрачной воды. Его губы тронула нехорошая ухмылка. Ланда проследил за его взглядом и вдруг понял. Пена хоть и густая, но вода абсолютно прозрачна, и если присмотреться... Он шумно фыркнул и демонстративно откинулся назад, прикрываясь рукой с негодованием оскорбленной девы. — Ах ты ж... кхм, Хьюго! — возмущение в его голосе смешалось с чем-то похожим на игривость. — Я тут, можно сказать, беззащитен, полностью открыт, а ты... я не ожидал от тебя такой... пикантной непосредственности. Штиглиц не ответил, но ухмылка стала чуть шире, обнажив краешек зуба. Ланда, понимая, что молчание этого человека — самое страшное оружие, не выдержал первым: — Ну чего тебе надо? — выпалил он. — Сигареты? Они в гостиной, в шкатулке из капа. Или ты пришел прикончить меня именно сейчас? Прямо здесь, в ванне? — Сигареты, — вдруг подал голос Штиглиц. Голос его прозвучал неожиданно, хрипло и низко. — Что? — не поверил своим ушам Ланда. — Сигареты, — с нажимом повторил Штиглиц. — Где? — Я же сказал — в шкатулке. Но чего ты смотрел... — Ланда осекся, снова поймав на себе этот тяжелый, направленный ниже пояса взгляд. — Хьюго, ты опять? Это уже просто неприлично! Это моветон! И тут, не сдержавшись от смеси злости, неловкости и какого-то нежданного веселья, Ланда плеснул в него водой. Целая волна пенной, ароматной жидкости обрушилась на Штиглица, обильно намочив ему грудь и лицо. Штиглиц не шелохнулся. Он лишь вытер лицо рукавом и в два больших шага оказался у ванны. Его руки — поцарапаный, обветренные, в мозолях — мертвой хваткой сомкнулись на горле Ганса. Ланда дернулся, но сразу же понял: вырываться бесполезно, это все равно что бороться с медведем. Штиглиц душил его не как своих обычных, удачных жертв — не на смерть, но достаточно сильно, чтобы стало по-настоящему страшно и чертовски больно. Воздух перекрылся, перед глазами поплыли багровые круги, в ушах зашумело. Но вместо того чтобы отчаянно бороться за жизнь, Ланда, движимый каким-то безумным, неконтролируемым порывом, сделал нечто совершенно непредсказуемое. Он поднял свои мокрые, дрожащие руки, бережно накрыл ими мощные запястья Штиглица и... начал медленно целовать. Влажно, нежно, покрывая долгими поцелуями грубую, пропахшую войной кожу, выступающие костяшки, сильные запястья, каждый шершавый палец. Штиглиц замер, словно наткнувшись на невидимую стену. Его хватка рефлекторно ослабла. На лице появилось выражение абсолютной, глубочайшей растерянности, смешанной с омерзением. Он попытался отдёрнуть руки, но Ланда, почувствовав эту секундную слабину, вцепился в них мертвой хваткой. Одну руку он с силой прижал к своей мокрой, скользкой груди, прямо к бешено колотящемуся сердцу. Вторую продолжал самозабвенно целовать, не отрывая горячих губ. — Хьюго... — прошептал он хрипло, задыхаясь, между влажными поцелуями. — Зачем же так грубо? Мы же можем договориться... по-хорошему... Штиглиц дернулся, словно от удара током, пытаясь освободиться от этого безумного, липкого контакта. Его лицо исказила гримаса брезгливого отвращения. Он резко, с силой выдернул руку из цепкой хватки Ланды и, не глядя, коротко и зло ткнул его кулаком в лицо. Точнее, в нос. Удар был не сильным — скорее отталкивающим, брезгливым, как отшвыривают дохлую крысу. Но Ланда вскрикнул скорее от неожиданности, отпустил его руки и схватился за нос, из которого тут же, горячо и обильно, потекла кровь, смешиваясь с мыльной водой. Штиглиц выпрямился во весь свой огромный рост, мельком глянул на свои мокрые, исцелованные руки, с отвращением вытер их о свои же мокрые штаны и не сказав ни слова, вышел из ванной, хлопнув дверью. Ланда остался один. Он сидел в остывающей воде, прижимая к носу окровавленную ладонь, и неотрывно смотрел на закрывшуюся дверь. В мыльной воде медленно расплывались алые нити. — Ну вот, — прошептал он в тишину, сплевывая соленую кровь. — А говорил, что не хочешь. Такая страсть, и вдруг — удар. Обидно, Хьюго, очень обидно... Он откинул мокрую голову на край ванны, не замечая, как кровь пачкает его губы.